Кузьмич — принял новую роль. Не сразу — он не из тех, кто любит «учительствовать». Но — принял. Потому что видел: Степаныч слушает. Митрич — слушает. Молодые трактористы из их бригад — подходят, спрашивают: «Михалыч, а вот здесь — глубже пахать или мельче?» «Михалыч, а удобрения — до сева или после?» «Михалыч, а если дождь — ждать или начинать?»

— Палваслич, — сказал мне Кузьмич однажды вечером, за чаем в правлении. — Я, кажется, понял, зачем вы меня на подряд поставили первого.

— Зачем?

— Не затем, чтоб я урожай дал. Это — побочный эффект. — Он усмехнулся в усы. — Вы меня поставили — чтоб остальные увидели. Что можно. Что — работает. Что — не обман. Я — витрина. Живая витрина. Так?

Умный мужик. Очень умный мужик. Год назад — скептик, «а ну как не выйдет». Теперь — аналитик, который видит систему.

— Так, Кузьмич, — сказал я. — Именно так.

— Ну, мать твою, — он покачал головой. — Хитрый ты, Палваслич. Управленец, ёлки-палки.

Это был комплимент. Высший — из уст Кузьмича. «Управленец» — слово, которое в его лексиконе раньше не существовало, а теперь — появилось. Как «подряд», как «бонус», как «погнали». Новые слова для нового мира, который мы строили — вместе, по кирпичику, по центнеру, по слову.

Залежи — отдельная история. Тяжёлая, грязная, героическая — как всё, что связано с подъёмом целины.

Первый трактор вышел на залежные поля двадцатого апреля. По плану — двести гектаров в этом году, остальные двести — в восемьдесят первом. Но — появились два дополнительных трактора с рембазы, Серёга рвался на целину, и Крюков, пересчитав сроки, сказал: «Палваслич, если начнём сейчас — успеем все четыреста. Зачем откладывать золото на следующий год?» Я согласился. Четыреста — так четыреста.

ДТ-75 — один из «воскресших» мертвецов с рембазы Сидоренко, заново собранный Василием Степановичем, с движком от БМП и ходовой, перебранной вручную. Машина — рычала, дымила, вибрировала, но — шла.

За рулём — Серёга Рябов. Тот самый, которого Хрящев пытался переманить квартирой. Остался — и теперь доказывал, что правильно остался: первый на залежи, первый на целину, первый — на самую тяжёлую работу. Молодой — двадцать пять лет — и злой: не на мир, а на работу. Злой в хорошем смысле — как спортсмен, который хочет выиграть.

Земля — не пахана десять лет. Дёрн — плотный, как войлок. Корни — толщиной в палец, переплетённые, цепкие. Полынь и пырей — десять лет росли без помехи и укоренились так, будто собирались стоять вечно. Трактор — вгрызался в землю, как бульдог в кость: рывками, с рёвом, с натугой. Лемех плуга — сопротивлялся: дёрн не хотел отпускать.

Первый день — три гектара. Три. При норме — пятнадцать-двадцать на обычном поле. Залежь — в пять раз тяжелее. Каждый гектар — как бой: трактор гудит, лемех скрежещет, земля — упирается.

К обеду — лемех сломался. Лопнул — как стекло: трещина от края до центра, сталь не выдержала корней. Серёга — заглушил мотор. Вылез. Посмотрел на лемех. Сплюнул. Достал рацию:

— Палваслич, лемех — хана. Нужен Василий Степанович.

Василий Степанович приехал через час — на втором тракторе, с ящиком инструментов и запасным лемехом (запасной — один, больше нет, Попов обещал ещё три к маю, но май — не сегодня). Сорок минут — и лемех стоял. Новый, блестящий, острый. Василий Степанович — протёр руки ветошью, кивнул Серёге: «Работай.» Ни слова лишнего. Золотые руки, минимум слов — фирменный стиль.

К концу мая — четыреста гектаров были подняты. Все четыреста. Не без потерь: три лемеха (Попов привёз вовремя — спасибо мясу, которое мы ему отгрузили в счёт «шефской помощи»), одна сломанная рессора (Сидоренко заменил за полдня), и один тракторист с вывихнутым плечом (не Серёга — Генка из третьей бригады, неудачно спрыгнул с подножки на кочке; Семёныч — ветеринар по образованию, но вправил плечо как хирург, «корова или человек — суставы одинаковые»).

Крюков — ликовал. Я его таким не видел: стоял на краю поднятого поля, в сапогах по колено в чернозёме, с тетрадью, которую забыл раскрыть, и — сиял. Очки — на лбу (забыл снять). Лицо — перепачканное землёй (нагибался, трогал, нюхал — перенял у Кузьмича). Голос — возбуждённый, как у ребёнка на новогодней ёлке:

— Палваслич! Посмотрите! Вот — смотрите! — Он нагнулся, зачерпнул горсть земли. Жирной, чёрной, влажной. — Гумус — четыре с половиной. Я вчера пробы взял — четыре с половиной! Это — лучше, чем на основных! Десять лет отдыха — и земля ожила!

Четыре с половиной процента гумуса. Для непосвящённых — это как высший балл на экзамене. Для Крюкова — это было как Нобелевская премия: его земля, его анализы, его чернозём, который он нашёл, разведал, проверил — и который оправдал все ожидания.

— Через год — тридцать центнеров, Палваслич! Через два — тридцать пять! Эти поля — золото!

— Знаю, Иван Фёдорович, — сказал я. — Ты мне ещё осенью говорил.

— Говорил! — Он засмеялся. — Но одно дело — говорить, и другое — видеть. Вот она, — он сжал горсть земли, — вот она — живая!

Крюков, пятидесятилетний агроном, стоял в поле и держал горсть чернозёма — так, как другой человек держал бы новорождённого. С тем же выражением: восторг, ответственность, нежность. Странное слово для земли — нежность. Но — точное.

Я стоял рядом и думал: вот ради чего. Не ради встречного плана. Не ради Сухорукова. Не ради цифр в отчёте. Ради этого — ради Крюкова с горстью чернозёма. Ради Кузьмича, который учит Степаныча нюхать землю. Ради Серёги, который ломает лемехи на целине и не жалуется. Ради — людей, которые впервые работают не по принуждению, а по призванию.

К первому июня — посевная завершена. Три тысячи двести гектаров — засеяны. Все три бригады — отработали. Без срывов, без катастроф, без «объективных причин».

Цифры — в блокноте:

Бригада Кузьмича: 600 га — озимая пшеница (посеяна осенью, всходы — отличные), яровой ячмень, подсолнечник. Всё — по карточкам Крюкова, по нормам, по науке.

Бригада Степаныча: 400 га — овёс, ячмень, горох (горох — новинка, Крюков предложил: азотфиксация, улучшает почву, плюс — фураж для скота). Степаныч — ворчал, но посеял. «Горох — это для бабок на грядке, а не для поля.» Посмотрим осенью, кто прав.

Бригада Митрича: 400 га — ячмень, овёс, кукуруза на силос. Митрич — молчал и работал. Как всегда.

Залежи: 400 га — яровая пшеница, ячмень. Первый год — не ждали рекордов. Пятнадцать-восемнадцать центнеров — хорошо. Двадцать — отлично.

Кормовые: 400 га — кукуруза на силос, многолетние травы. Для коровника. Для будущего.

Итого: 3200 га. План — выполнен. Посеяно — вовремя, в агрономические сроки, без потерь.

Крюков — подготовил сводку. Положил на стол — аккуратно, в файловой папке (единственной в колхозе, привезённой из Курска). Сводка — его работа. Его план. Его посевная. Впервые — его, не моя.

— Иван Фёдорович, — сказал я. — Лучшая посевная за двадцать лет. Повторяю — лучшая.

Он снял очки. Протёр. Надел. Улыбнулся — той редкой улыбкой, которую я видел только когда он держал горсть чернозёма или когда слышал хруст хорошего колоса.

— Палваслич, — сказал он. — Вы знаете, что мне Крюков из Тимского района звонил? Тополев передал ему наши нормы высева — и тот Крюков спрашивает: «Откуда такие расчёты?» Я говорю: «Из тетрадки.» Он: «Какой тетрадки?» Я: «Моей.»

Он засмеялся. Тихо, с удовольствием — как человек, который впервые понял, что его работа — ценна. Не для отчёта — ценна.

— Хорошая тетрадка, Иван Фёдорович, — сказал я.

— Хорошая, — согласился он. — Двадцать лет писал. Наконец — пригодилась.

Вечером я сидел на крыльце правления. Май. Тепло. Запах земли — свежевспаханной, засеянной, живой. Деревня — тихая, в дымах, в закатном свете. Поля — вокруг: зелёные полосы всходов на чёрном фоне. Красиво — хотя стайлгайд моей жизни запрещал лирические отступления о красоте русской деревни. Но — красиво. Факт.

Три тысячи двести гектаров. Девять тракторов. Три бригады. Один агроном с тетрадкой. Один бригадир-наставник с усами. Один механик с золотыми руками. Один председатель с блокнотом и послезнанием.