— Приходил. Сам, без приглашения.

— И как вы с ним?

— Хорошо поговорили. По-взрослому, без слёз и без сведения старых счётов.

— Так и должно быть у двух немолодых мужчин. — Валентина поставила тарелку ровно, без стука. — Сентиментальность — это для тех, кто моложе.

Валентина подала тарелку: щи с гречкой, котлета, варенье из чёрной смородины. Я ел.

К шести в дверь постучала Катя — из своей комнаты вышла; в школьной форме, после уроков переоделась, в свитере и юбке.

— Пап. Ты сегодня видел его отца?

— Видел, Кать. Геннадий Антонович сам приходил. Разговор вышел хороший — взрослый.

— Спасибо, что взрослый. — Она секунду постояла у стола, потом села, налила себе чая. Молчала минуту; я её не торопил.

— Пап.

— Да, Кать.

— Я тебя люблю.

Я посмотрел на неё.

— И я тебя, Кать. Очень.

Она отпила чай, поставила чашку. Встала, забрала её с собой, пошла к себе. У двери обернулась.

— Завтра Серёга приедет к шести. Ты не уходи в правление, ладно?

— Не уйду. Буду дома, за столом.

Она ушла к себе.

Валентина у плиты не оборачивалась. Слышала разговор. Не комментировала. У неё для таких моментов было своё внутреннее правило: матерь в разговоре отца с дочерью не вмешивается.

Лампу в кабинете я включил часом раньше; тетрадь лежала открытой с обеда. На сегодняшней странице записал:

6 января, вторник. Хрящев Геннадий Антонович был. По-взрослому. По Серёге и Кате. По старому — без извинений с обеих сторон, но с прозрачностью.

Закрыл.

К девяти Валентина подошла к двери кабинета. Постояла секунду, не входя, и сказала через дверь:

— Паш, не засиживайся. Завтра у тебя длинный день, а послезавтра Серёга. Пора ложиться.

— Иду, Валя.

Прошёл в спальную. Лёг. Валентина — рядом, не сразу.

— Паш. У Кати сегодня был день. Большой. Она его, может, всю жизнь будет помнить.

— Был. Я это видел по её лицу за чаем.

— И этот день — её. Не твой, не мой. Её.

— Знаю. И хорошо, что её.

В окне за двором у Кузьмичёва горела одна лампа в окне кухни; у Артура темно (Артур с Бэлой уехали в Москву на два дня к её родственникам, вернутся в четверг). На дальней стороне двора деревня уходила в зиму, как и в декабре.

Я закрыл глаза.

В этот вечер у меня стояли две сегодняшние фразы. Хрящевская — «я этому не помешаю». И Катина — «я тебя люблю». Эти две фразы между собой совпадали по уровню взрослости. Хрящев свою сказал в шестьдесят два, после того как с собой работал двенадцать лет; Катя свою — в семнадцать, без работы с собой, прямо из себя.

В этом совпадении у меня внутри что-то отметилось.

Уснул.

Завтра — седьмое января, среда. Утром в восемь сорок — Артур с отгрузкой свёклы на хлебокомбинат. В двенадцать — встреча с бригадирами по январскому графику. К шести — Серёга у нас в доме за столом. С шести до девяти — ужин в четыре головы. Что я буду с Серёгой говорить — я ещё не знал. Но у меня было ощущение, что говорить буду не я; буду слушать.

Это для меня вечером перед сном было — своей мыслью.

К десяти Валентина закончила проверять тетради по шестому «А»; легла. Я в кабинете задержался ещё на пять минут. На столе у меня лежало два рабочих листа: первый — расписание встреч с избирателями по округу семь на пятнадцатое-двадцать пятое января; второй — короткий список вопросов, которые мне на этих встречах будут задавать. Вопросы я подготовил себе с прошлой пятницы.

В этом списке тринадцать пунктов. Десять из них рабочие (по молоку, по технике, по налогам, по школьной программе, по дорогам). Три личные (про Чернобыль; про мою фамилию в обкомовских кругах; про Семихинскую бумагу, если кто из округа окажется в курсе, что вряд ли, но возможно). По каждому пункту у меня заготовлен ответ; не выученный, рабочий.

Я свернул листы. Положил в стол.

В окне за двором было январское: снег, фонари у школы, тёмные окна у Артура. У Кузьмичёва свет на кухне погас к одиннадцати; они с Тамарой ложились рано.

К одиннадцати я лёг.

В семь утра седьмого января я встал, как обычно. В восемь был в правлении. Зинаида в коридоре, не отрываясь от почты:

— Павел Васильевич. Артур у овощехранилища с шести. С грузчиками у него там разговор; он не сказал, какой, но по голосу — не короткий.

Я надел полушубок, пошёл во двор.

Овощехранилище у нас стояло за машинным двором, в ста метрах от правления; кирпичный пристрой с двумя широкими дверями, в декабре пристроенный к старому колхозному погребу. У ворот стоял хлебокомбинатовский ГАЗ-53 с открытым кузовом; борта откинуты, в кузове на брезенте уже стояло одиннадцать ящиков консервированной свёклы. Грузчиков было трое: Митрофанов (бригадир, в «Рассвете» с шестьдесят восьмого), молодой Кощеев (третий год после армии) и Гриша Сёмушкин (на свинарнике пятый год, по совместительству на отгрузках). Все трое стояли у борта; ящики стояли. Артур у задней стенки кузова разговаривал с Митрофановым. Тихо; не громко, но через двадцать шагов было слышно, что тон у обоих неровный.

Я подошёл.

— Что у вас, Артур.

— Дорохов. — Артур обернулся. — Митрофанов с ребятами по сдельной норме не идут. Шестой ящик загрузили — встали.

— Митрофанов?

Митрофанов на меня посмотрел спокойно. Шапку с головы не снял; январь, минус десять.

— Палваслич. Я по сдельной не стою — я по сдельной не понимаю. На колхозной отгрузке у нас была сменная: восемь часов — пятнадцать рублей. Грузим сорок ящиков — пятнадцать. Грузим тридцать — пятнадцать. По здоровью, по погоде, по тому, как у молодого Кощеева сегодня нога — не моё дело и не его. Сменная, поровну. А Артур Самвелович сегодня утром нам ведомость показал: по уставу артели у нас сдельная. Четыре рубля семьдесят копеек за ящик. По расчёту: я погружу сегодня пятнадцать — получу семьдесят. Кощеев погрузит десять — получит сорок семь. У Гриши спина после декабря не та, он за сегодня вытянет восемь — это тридцать восемь. На колхозной мы бы получили пятнадцать каждый. А по артельной у меня семьдесят, а у Гриши тридцать восемь. Это что — теперь нас на сделку как кулаков, да?

В овощехранилище было слышно дыхание ГАЗа на холостом ходу. Кощеев молчал; Гриша Сёмушкин у борта переминался — у него спина с декабря и правда. Артур стоял ровно; не торопился отвечать.

— Митрофанов. — Я не подходил вплотную; стоял через два шага. — Слово «кулак» Вы откуда сегодня взяли?

— Слышал на улице. Сосед мой Захарыч вчера у магазина обронил: «Дорохов теперь сам кулак и наших мужиков на сделку как кулаков сажает». Я Захарычу не верю. Но слово — у меня в голове с вчера.

— Захарыч сказал — и сказал. Слово к Вашей сегодняшней работе не пристёгивайте; работу делайте отдельно. По сдельной отвечу. По уставу артели — да, сдельная. Это в зарегистрированном уставе, который мы с Артуром Самвеловичем второго декабря подписали. Я этого пункта в уставе не прятал; устав открытый, копия лежит в правлении у Зинаиды Фёдоровны, у Вас право зайти и прочитать в любой день. По существу: сдельная — это не про «кулаков». Это про то, что артель не колхоз. Колхоз платит за смену, артель — за результат. Это две разные конструкции. Артель в Союзе под этим именем существовала с двадцатых годов; в пятьдесят шестом её закрыли, в восемьдесят шестом по закону вернули. У артели сменной нет; есть сдельная или паевая. У нас сдельная.

— Палваслич, я по существу понимаю. Я по справедливости не понимаю. Гриша у меня пять лет рядом отгружает; я у него за спину видел, как он в прошлом феврале месяц лежал, а потом вышел и тянул как все. Я с ним сегодня по семьдесят и тридцать восемь по разным рядам — этого внутри не понимаю.

Артур шагнул вперёд.

— Митрофанов. Я Вас слышу. У меня по этой ведомости вчера с Бэлой был дома спор до часу ночи. Я Вам это говорю не как начальник, а как один из вас. Бэла мне говорила то же, что Вы сейчас: «Артур, мужики восемь лет вместе грузили; за один день перевести на сдельную — значит развести их по разным рядам». Я ей вчера ответил: устав сдельный, по-другому я не могу. А она ответила: можешь — внутри артели договорись о выравнивании по бригаде. Не сменная, а сдельная с бригадной кассой. Каждый получает по своей выработке, но бригада сама может из общей кассы добавить тому, у кого сегодня спина не та. Это не противоречит уставу; это бригадное решение.