Митрофанов послушал. Не сразу ответил.

— Артур Самвелович. Бэла Михайловна — она по этому вопросу баба умная. Бригадная касса — это понятная вещь. Я с этим согласен. Гриша согласен, я за него отвечу. Кощеев — Кощеев?

Кощеев у борта пожал плечами.

— Я согласен. Мне без разницы, я молодой. Я с бригадой.

— Тогда грузим, — сказал Митрофанов. — Грузим по сдельной, с бригадной кассой. Артур Самвелович, у тебя ведомость с собой?

— С собой.

— Карандаш дай. Я тебе сейчас под ведомостью своей рукой подпишу: «бригадная касса по согласию артельной бригады в составе Митрофанов-Кощеев-Сёмушкин». Дальше с этой подписью ведомость пойдёт в правление; Зинаида Фёдоровна её к расчётной ведомости пристегнёт.

— Возьми карандаш.

Митрофанов снял рукавицу. На задней стороне ведомости простым карандашом написал три строки. Подписался. Передал Артуру. Артур подписался под его подписью. Кощеев и Гриша подошли, расписались тоже.

— Палваслич. — Митрофанов повернулся ко мне. — По сегодняшнему — я понял. По следующему разу — приходите в начале месяца на пять минут к нам в хранилище, с уставом в руке. У Вас в правлении бумаги отдельно от нас; у нас бумаги отдельно от Вас. А лучше — вместе.

— Приду в начале февраля. С уставом.

— Тогда грузим.

Я кивнул Артуру. Артур пошёл за погрузочной лентой; Кощеев с Гришей подняли двенадцатый ящик. Митрофанов у борта взял на счёт. Я ещё минуту постоял; ушёл, когда увидел, что у Гриши при подъёме спина выпрямилась нормально.

По дороге в правление я отметил себе одно: Бэла вчера ночью разговаривала с Артуром о том, о чём я с Артуром по этой неделе говорить не сел. Бэла у Артура сегодня была не женой в доме, а инженером в семье. Я этого у них не видел до сегодняшнего утра; и зафиксировал.

К десяти ГАЗ ушёл с двадцатью двумя ящиками. К четырём я провёл с бригадирами совещание по январскому графику.

В шесть Серёга приехал.

Я в этот вечер дома был с пяти; Валентина к шести закончила готовить ужин. На столе стояло: щи с мясом, картошка с грибами, селёдка с луком, чай, варенье из чёрной смородины, пирог с яблоками. Не парадно; без отклонения как у нас по будням, но с пирогом. Пирог у Валентины стал её ответом на эту встречу. Серёга его, по её плану, попробует к концу ужина.

Машины у Серёги не было; он приехал на междугороднем автобусе из Курска до Сухоруково, потом до «Рассвета» три километра пешком по обочине. Зашёл с мороза, в простом тёмно-сером пальто (не обкомовском, а курсантском, тонком), в шапке. У двери снял шапку; я разглядел его впервые. Светлые волосы, серые глаза, рост чуть выше моего; широкий в плечах, но не плотный. На Хрящева старшего не похож; ни одной общей черты. На жену Хрящева, видимо, похож больше; я её, в восьмидесятые когда она ещё преподавала математику в Сухоруковской школе, видел один раз на районной педагогической конференции.

— Здравствуйте, Павел Васильевич.

— Здравствуй, Серёга.

Подал руку. Рукопожатие у Серёги получилось уверенное, не сильное и не слабое; рука у него по форме инженерная, не широкая, с длинными пальцами.

— Заходи. Раздевайся.

Он повесил пальто, шапку. Вытер ботинки. Прошёл к столу.

Катя оставалась в комнате; вышла к шести десяти, тоже не в школьной форме. В свитере и юбке; волосы убраны в косу.

— Серёга.

— Кать.

Они улыбнулись друг другу коротко, по-взрослому, как пара, у которой улыбка не для зрителей. Сели за стол: я во главе, Валентина справа от меня, Серёга напротив меня, Катя справа от Серёги.

Валентина разлила щи.

Ели мы первые пять минут тихо. Серёга на ужине себя не торопил; ел аккуратно. Не лез в разговор первым. Я тоже не лез. Валентина выжидала.

— Серёга, — я положил ложку. — По институту как идёт?

— Идёт точь-в-точь. Первый семестр сдал, в основном на четыре. Одна пятёрка — высшая математика. И одна тройка — история партии.

— История партии? На первом курсе строительного?

— Предмет общий для всех факультетов. Преподаватель — Лопатин, Виктор Семёнович. Требует много, но без придирок: выучил — поставит.

— Лопатина я знаю по фамилии, он в политехническом с восьмидесятого. У моего Мишки тоже преподавал — Мишка у него вытянул на четвёрку.

— У меня пока тройка. Но к февральской пересдаче подтяну. Тройки за собой не оставляю.

— Верю, что подтянешь. По тебе видно — не из тех, кто оставляет.

Валентина подкладывала картошку.

— Серёга, — это уже Валентина, — Бэла говорит, ты к ним по воскресеньям заходил.

— Заходил. У Артура с Бэлой в доме тихо, спокойно. Я и с Артуром Самвеловичем в декабре дважды говорил — про артель, про молокозавод. Он мне многое объяснил, чего в институте не дают.

— У него голова инженерная. С ним поговорить полезно.

— Инженерная — и не суетится. Вот это я в людях умею ценить.

Я отметил себе: парень умеет про людей сказать одной фразой. У Хрящева старшего этого не было; у него все люди шли по графе «свой-чужой». У Серёги, видимо, графа сложнее.

— Серёга, — я подождал. — С отцом твоим я сегодня говорил.

Серёга поднял глаза. Не сразу; кратко.

— Знаю. Он мне в обед звонил из Сухорукова в общежитие.

— Он сказал мне, что не станет вам мешать.

— Сказал. Мне он то же по телефону передал.

— А ты ему что ответил?

— Я ответил, что мне это и не нужно как разрешение. Мне с Кать — моё. С Вами и с Валентиной Юрьевной — отдельное. С отцом — третье. У меня это внутри стоит на разных полках, я их не смешиваю.

— Хорошая постановка, Серёга. Полки — это правильно. Многие в твои годы валят всё в одну кучу.

— Я пробовал в одну кучу. Не сходится.

Катя секунду посмотрела на Серёгу. Потом — снова в тарелку.

К концу ужина Валентина подала пирог. Серёга его попробовал; ровно отметил «вкусно», не больше. У него получилась правильная реакция; пирог за столом у Валентины не комментируется длинными словами.

К восьми Серёга стал собираться. До Сухорукова последний автобус в восемь сорок; до его дома в Сухоруково ещё двадцать минут пешком.

— Кать тебя проводит до остановки, — сказала Валентина, — я ей пальто дам.

— Не надо, — Серёга остановил её жестом. — На улице ветер; не хочу, чтобы Кать.

— Я провожу, — сказала Катя. — Сама.

— Тогда обоим.

Серёга оделся. Катя — в своё пальто, в шапку. У двери Серёга мне подал руку.

— Спасибо за стол, Павел Васильевич.

— Приезжай ещё, Серёга. В этом доме тебе место есть.

— Приеду обязательно. — Он повернулся к Валентине. — Спасибо, Валентина Юрьевна. И за пирог особо.

— Доброй дороги, Серёжа. Автобус не упусти.

Они вышли. Дверь закрылась.

Валентина у плиты не оборачивалась; собирала посуду.

— Ну вот, Паш. Парень нормальный. Я это поняла ещё с декабрьского чая — а теперь и ты увидел.

— Увидел. И, главное, Катя с ним на месте. Спокойная, не играет.

— На месте. — Валентина составила тарелки в стопку. — За это сегодня и выдохнем.

Я взял ещё кусок пирога; поел в тишине. Валентина мыла тарелки.

К восьми тридцати Катя вернулась. Одна. Серёга уехал на последнем автобусе. Я её не спрашивал, какой у них был разговор по дороге к остановке. У них в этом возрасте свой разговор; в семнадцать лет родительские уточнения по дороге к автобусу лишние.

Катя зашла на кухню. Подошла к маме, поцеловала в висок. Потом ко мне; поцеловала в висок. Не сказала ничего. Пошла к себе.

Я доел пирог.

В кабинете я остался один; тетрадь у меня на столе уже была раскрыта Зинаидой после обеда.

На той же сегодняшней странице, под утренней записью о Хрящеве, добавил вечернюю:

7 января, среда. Утром — отгрузка свёклы на хлебокомбинат, 22 ящика. Митрофанов с бригадой встал на шестом — по сдельной не идёт. Артур через бригадную кассу (предложил Бэле ночью) договорился; ребята согласились. Митрофанов: «Палваслич, в начале февраля приходите к нам в хранилище с уставом». Приду.