Дед Никита — следующий. Восемьдесят восемь лет. Маленький, высохший, с трясущимися руками и ясными — удивительно ясными — голубыми глазами. Ходил с палочкой, слышал плохо, но помнил — всё. Дед Никита помнил первый колхоз — тридцать первый год, раскулачивание, «как отца забирали — ночью, в телеге, мать в голос выла». Помнил голод — тридцать третий: «Ели лебеду, ели кору, ели что придётся. Половина деревни — полегла. Маленьких первыми.» Помнил войну — оккупацию, немцев, партизан, освобождение. «Немец пришёл — тихо. Немец ушёл — тоже тихо. А между — два года ада.»

Я слушал, и что-то менялось внутри. Не в голове — в голове я знал это всё: учебники, документальные фильмы, Wikipedia, статистика. Двадцать миллионов жертв, тридцать, сорок — цифры. А здесь — не цифры. Здесь — дед Никита с трясущимися руками, который помнит, как хоронил соседских детей в тридцать третьем, и голос его не дрожит, потому что дрожать — закончился ресурс, истрачен за восемьдесят восемь лет.

— Вот ты, Палваслич, — сказал дед Никита, наклоняясь ко мне (запах табака и одеколона «Шипр» — неожиданная комбинация), — ты вот говоришь — плохо живём. А я тебе скажу: хорошо живём. Хлеб — есть. Крыша — есть. Детей не стреляют. И на том — спасибо.

Он не шутил. Он — ставил масштаб. Для деда Никиты 1978-й год — не «застой», не «эпоха Брежнева», не «кризис советской системы». Для деда Никиты 1978-й — лучшее время в его жизни. Есть хлеб, есть крыша, нет войны. Точка.

И я подумал: а ведь он прав. Прав — по-своему, по-своему масштабу. Я пришёл сюда с планами — реформы, модернизация, бригадный подряд, севооборот, KPI. Всё правильно. Всё нужно. Но — не забывать: для этих людей главное — не урожайность, а спокойствие. Не PL, а хлеб. Не диаграмма Ганта, а — чтобы дети были сыты.

Ценить то, что имеешь. Дед Никита — мудрее всех MBA вместе взятых.

Без пятнадцати двенадцать — Таисия Ивановна включила телевизор. Один на весь клуб — «Рекорд-312», чёрно-белый, с линзой, — стоял на возвышении, и вокруг него собрались все, как вокруг костра.

Брежнев. Поздравление. Леонид Ильич — уже тот Брежнев, которого я знал по хронике: тяжёлый, одутловатый, с невнятной речью и бровями, которые жили отдельной жизнью. Говорил — про «достижения уходящего года», про «курс партии», про «мирный труд советского народа». Зал слушал — вполуха, по привычке, как слушают фоновый шум. Никто не верил и не не верил — просто ритуал. Как ёлка. Как оливье. Как «голубой огонёк», который начнётся после боя курантов.

Я знал то, чего не знал никто в этом зале. Я знал, что через год — Афганистан. Через два — Олимпиада и бойкот. Через четыре — Брежнев умрёт, и начнётся гонка генсеков: Андропов, Черненко, похороны, похороны. Через семь — Горбачёв и «перестройка». Через тринадцать — всё рухнет. Всё, во что верят эти люди — или делают вид, что верят — или привыкли верить. Рухнет страна. Рухнет система. Рухнут колхозы, заводы, армия. Рухнут судьбы.

Но — не здесь. Не в «Рассвете». Если я сделаю всё правильно.

Куранты. Двенадцать ударов. Шампанское — стреляет, пена — через край, стаканы — звенят. Кто-то кричит «Ура!», кто-то — «С Новым годом!», кто-то — уже поёт.

Я пил лимонад. «Дюшес», тёплый, приторный.

Валентина стояла рядом. В новом платье — ну, не новом: перешитом из старого, тёмно-синем, с белым воротничком, с янтарной брошью (от матери) на груди. Волосы — не в пучке, а распущенные, светло-русые, до плеч. Я впервые видел её с распущенными волосами. Красивая. Не так, как привык глаз из 2024-го — не фитнес, не ботокс, не идеальный контуринг. Красивая — по-настоящему: живое лицо, голубые глаза, морщинки от улыбки, и — сама улыбка, настоящая, не дежурная.

Она стояла рядом — и взяла меня за руку. Просто — вложила свою ладонь в мою. Тихо. Без слов. Впервые за — сколько? Пятнадцать лет? Пятнадцать лет «прежний» Дорохов не держал жену за руку. Пятнадцать лет она стояла рядом с мужем, который не замечал, что она стоит.

Сейчас — он заметил. Точнее — я заметил. Ладонь — маленькая, тёплая, чуть шершавая (учительский мел, кухня, стирка). Она крутила обручальное кольцо — волновалась.

Я не отпустил. Сжал — осторожно.

— С Новым годом, Валь, — сказал я.

— С Новым годом, Паш, — сказала она. И голос — дрогнул. Чуть-чуть.

Катя спала на стуле рядом — свернулась калачиком, завернувшись в моё пальто, корона из фольги — на полу. Мишки не было — «у друзей», что означало — у Генки Сальникова, с которым они, вероятно, встречали Новый год по-своему, без взрослых, и это было нормально, потому что четырнадцать лет — возраст, когда родители на празднике — помеха.

Я стоял в зале клуба колхоза «Рассвет», с лимонадом в одной руке и ладонью Валентины — в другой, и загадывал желание.

Не себе. Не «вернуться» — я уже не хотел вернуться, и это было странно и страшно осознавать, но — правда. Не «понять, как это произошло» — бессмысленно; как ни крути — метафизика, на которую у меня нет инструментов.

Я загадывал — им. Этим людям. Кузьмичу с его усами и скепсисом. Антонине с её коровами. Семёнычу с его Чеховым и саквояжем. Крюкову с его севооборотом. Лёхе с его честными глазами. Зинаиде Фёдоровне с её карандашом за ухом. Деду Никите, который видел всё и выжил. Тёте Марусе, которая держала женскую половину деревни на своих широких плечах. Толику, который кивал.

Триста дворов. Тысяча двести душ. Мой масштаб. Мой «Рассвет».

Чтобы у них — всё было хорошо. Не у страны — у них. У конкретных. Живых. Здешних.

«Дюшес» был тёплый и приторный. Но — ничего. Работаем с тем, что есть.

Первого января деревня спала. Вся. Целиком. Как после битвы — молча, неподвижно, с храпом.

Я встал в восемь. Привычка — с первого дня в этом теле: шесть часов сна, подъём, холодная вода, размяться. Тело — уже не то, что два месяца назад: восемь килограммов ушли (не пью, не курю, двигаюсь), давление — стабильнее, мелкая моторика — почти восстановилась, парез правой стороны — еле заметен. Герасимов на последнем осмотре хмыкнул: «Дорохов, ты — медицинский феномен. Так после инсульта не восстанавливаются.» Я промолчал. Не объяснять же ему, что восстанавливается не Дорохов, а тело Дорохова под управлением человека, который в прошлой жизни бегал по утрам и имел абонемент в фитнес.

Вышел. Тихо — Валентина и Катя спали. Мишка — не пришёл (ночевал у Сальникова, предупредил). Мороз — градусов пятнадцать. Небо — ясное, звёздное. Снег — чистый, голубой в рассветных сумерках. Тишина — абсолютная. Ни машин, ни самолётов, ни фоновых шумов. Тысяча двести человек спали, и деревня принадлежала мне одному.

Я пошёл на ферму. Пешком — полтора километра, по хрустящему снегу, мимо домов с заиндевелыми окнами, мимо правления (темно, замок), мимо клуба (темно, на крыльце — пустые бутылки и один потерянный валенок), мимо школы (Валентинина школа — маленькая, деревянная, с флагом), — к ферме.

Антонина Григорьевна была на месте. Разумеется. Антонина была на месте каждый день, триста шестьдесят пять дней в году, без выходных, без праздников, без отпусков. Потому что коровы не знают, что Новый год.

— Ну, — сказала она, увидев меня, — пришёл всё-таки.

— Пришёл.

— Первый председатель, который первого января на ферме. За тринадцать лет — первый.

Она сказала это без восхищения — с констатацией. Как Кузьмич — «посмотрим». Но я уловил — что-то сдвинулось. Не восторг — уважение. Маленькое, осторожное, проверочное. Уважение, которое нужно заслужить не словами — ногами. Пришёл первого января на ферму в восемь утра — значит, тебе не всё равно.

Мы прошли по коровнику. Четыреста голов — жуют, дышат, переминаются. Тёплый пар, запах сена и навоза, звон цепей. Дежурная доярка — Клава, старшая, с красными от холода руками — доила вручную (аппараты — по-прежнему два из четырёх).

— Антонина Григорьевна, — сказал я, — с Новым годом.

— С Новым годом, председатель, — ответила она. И — улыбнулась. Широко, по-антонининому, щёки — яблоки. — Год-то — новый. А коровы — старые. Кормить надо.