Зелёнкой. От рожи свиней. Это как мазать йодом перелом позвоночника.

Я вышел из барака. Вдохнул. Морозный ноябрьский воздух — чистый, колючий — никогда не казался мне таким сладким. Руки тряслись — не от холода, от злости. Шестьсот голов. Если рожа пойдёт в острую форму — я потеряю половину стада за две недели. Половина стада — это триста свиней. Триста свиней — это мясо, которое мы обязаны сдать по плану. Нет мяса — нет плана. Нет плана — разнос в райкоме. Разнос в райкоме — конец реформ, конец доверия, конец всего, что я пытаюсь построить. Из-за одного пьяного ветеринара и одного пьяного свинаря, которые лечат инфекционное заболевание зелёнкой.

Это не ферма. Это концлагерь для свиней.

Записываем: свиноферма — красный уровень. Немедленные действия: 1) изолировать больных от здоровых (если ещё есть здоровые); 2) найти пенициллин и противорожистую сыворотку; 3) вытащить Семёныча из запоя. Пункт три — самый сложный. Но без пункта три — пункты один и два бесполезны, потому что я не ветеринар, Петрович — не специалист, а Герасимов (единственный нормальный врач в радиусе тридцати километров) лечит людей, а не свиней.

Нужен Семёныч. Живой и трезвый.

МТМ.

Машинно-тракторная мастерская — длинный, низкий ангар из шлакоблоков, с воротами, в которые входил трактор (с трудом), и с запахом солярки, который въелся в стены, пол и потолок настолько, что, казалось, здание само состояло из солярки с примесью шлакоблока.

Василий Степанович Кондратьев — механик, заведующий МТМ, душа и совесть колхозного машинного парка — встретил меня, как полководец встречает гостя в осаждённой крепости: с достоинством и печалью.

Невысокий, жилистый, подвижный, в промасленной робе и кепке — Василий Степанович был человеком, для которого мир состоял из двух категорий: вещи, которые работают, и вещи, которые можно починить. Третьей категории — «сломано навсегда» — для него не существовало в принципе. Руки — в несмываемом машинном масле, «это навсегда, Палваслич, это профессиональное» — двигались по деталям с нежностью хирурга. Лицо — узкое, хитроватое, но хитрость — не жулика, а мастера, который знает двадцать способов обойти невозможное.

— Показывай, Василий Степанович, — сказал я.

Он показал. И я считал.

Тракторы. Семь единиц:

Первый — МТЗ-80, «Беларусь». Рабочий. Пробег — огромный, но Василий Степанович держит: «Как мой дед — старый, но крепкий.»

Второй — МТЗ-80. Рабочий. Помоложе, состояние получше.

Третий — ДТ-75, гусеничный. Рабочий. «Пашет — как трактор. Потому что трактор.»

Четвёртый — Т-40. «На соплях», как сформулировал Василий Степанович. Коробка — через раз, сцепление — на грани, гидравлика — течёт. «Работает, пока я рядом стою и уговариваю. Ухожу — глохнет.»

Пятый, шестой, седьмой — «памятники». Стояли в дальнем углу мастерской — два ДТ-75 и один МТЗ-50, — покрытые пылью и ржавчиной, с грустными фарами и мёртвыми двигателями.

— Что нужно, чтобы поднять хотя бы два? — спросил я.

Василий Степанович снял кепку. Почесал затылок. Надел кепку обратно. Это был его ритуал — как у Крюкова очки, как у Зинаиды карандаш.

— Пятый — ДТ-75, — сказал он, подходя к ближайшему «памятнику». — Двигатель — живой, я проверял. Коробка — мёртвая. Нужна коробка передач — целиком, или хотя бы шестерни и подшипники. Вал — погнут, но это я выправлю, есть пресс. Если достанете коробку — за неделю подниму.

— А шестой?

— Шестой — хуже. Блок цилиндров — треснул. Нужен новый блок, а это… — он покачал головой. — Это дефицит, Палваслич. Дикий дефицит. Даже в «Сельхозтехнике» их нет — я звонил. В области — может быть, но там очередь на год.

— А седьмой?

— МТЗ-50. Старичок. — Василий Степанович похлопал трактор по капоту, как лошадь по крупу. — Если бы были — подшипники коленвала, кольца, прокладка головки, — я бы его за два дня… Но нет. Ничего нет. Я тут, Палваслич, как повар без продуктов: плита есть, сковорода есть, руки есть, а жарить нечего.

Комбайны. Два СК-5 «Нива». Первый — рабочий, «доживёт до уборки, если не трогать лишний раз». Второй — «если повезёт, и если жатку выправить, и если гидроцилиндр не потечёт, и если…» — список «если» тянулся на десять пунктов.

Грузовики. Два ГАЗ-53 — рабочие, один «постарше, но держится», второй «помоложе, но кузов гнилой». ЗИЛ-130 — зерновоз. Рабочий. Водитель — Генка Прохоров. Тот самый Генка, который возит зерно Михалычу. Но ЗИЛ — хороший, потому что Генка, при всех своих недостатках, машину любит.

Итого: на две тысячи восемьсот гектаров пашни — три с половиной рабочих трактора (четвёртый — «на соплях», считать его рабочим можно только с большим оптимизмом). В 2024-м на такую площадь — минимум десять-двенадцать единиц, и это — при современной производительности, которая в пять раз выше. Здесь — нужно хотя бы пять. Лучше — шесть. Где взять ещё два-три трактора, вернее — запчасти к ним?

Ответ стоял у меня в блокноте, в столбике «ресурсы», пункт три: «военная часть — пять километров — ремонтная база».

— Василий Степанович, — сказал я, — а вы с военными знакомы? С ремонтной базой?

Он посмотрел на меня. Хитроватое лицо — стало внимательным.

— Знаком, — сказал он. — Прапорщик Сидоренко, начальник рембазы. Мужик нормальный. Только… — он помялся, — только это ж военные. У них — свой учёт. Просто так не дадут.

— А не просто так?

— Ну… — Василий Степанович снова снял кепку, почесал затылок, надел обратно. — Если бы мы им, скажем, мясо свежее… или молоко… или картошку… У них-то паёк — одна тушёнка да каша. Офицеры — те вообще семьями живут, детям молока не купить, ближайший магазин — тридцать два километра…

Бартер. Натуральный обмен. Мы им — продукты, они нам — запчасти и ремонтную базу. В 2024-м это называется B2B-партнёрство и оформляется договором на сорока страницах. В 1978-м — рукопожатием и ящиком картошки.

— Устроишь мне встречу с Сидоренко? — спросил я.

— С Сидоренко — устрою. Но решает не Сидоренко. Решает командир части. Полковник Зуев.

— Значит, нужен Зуев.

— Зуев — мужик серьёзный. Просто так — не выйдет. Нужен подход.

Записываем: подход к полковнику Зуеву. Задача номер… — я уже сбился со счёта, какой номер. Задач — больше, чем тракторов, а тракторов — мало.

Поля.

Последний пункт маршрута — поля. Толик вёз меня по раскисшей просёлочной дороге — УАЗик нырял в колеи, как лодка в волны, подвеска стонала, из-под колёс летела жидкая грязь, перемешанная с первым снегом. Конец ноября — не время для полевых работ. Но я ехал не работать — я ехал смотреть.

Две тысячи восемьсот гектаров пашни. Если представить — это квадрат пять на пять с половиной километров. Чернозём — тот самый, воронежско-курский, лучший в мире: жирный, чёрный, маслянистый, такой, что если зачерпнёшь горсть и сожмёшь — он слипнется в комок и будет блестеть, как шоколад. Два метра гумусового слоя. Земля, которая может давать двадцать пять — тридцать центнеров зерновых при минимальном уходе. Даёт — четырнадцать.

Озимые — пшеница, посеянная в сентябре, — стояли зелёными рядками, но неравномерно: где густо, где пусто. Нормы высева нарушены — это было видно невооружённым глазом. Одни участки — сплошной ковёр, другие — проплешины, через которые просвечивала земля. Крюков был прав: без нормального контроля высева — результат случаен.

Пустующие поля — те, что уходили под пар, — заросли сорняками. Пырей, осот, лебеда — колхозная троица, которая растёт без плана, без удобрений и без партийных указаний, и при этом — успешнее любой плановой культуры. Лесополосы — запущенные, заросшие, не прорежены. Мелиоративные канавы — засыпаны. Всё — запущенное, как дом, в котором живут, но не убирают.

Я стоял на пригорке — том самом, за деревней, с которого видны поля до горизонта — и смотрел. Ветер нёс позёмку по жнивью. Вороны кружились над лесополосой. Небо — серое, низкое, ноябрьское.