Это была неправда. Район ничего не спрашивал. Но «район спрашивает» — волшебная формула, которая в советской системе работает как заклинание: никто не спорит с районом. Михалыч — не исключение. Кивнул, натянул улыбку.

— Сделаем, Палваслич. К понедельнику — будет.

Я кивнул и вышел. На свежий воздух. Потому что внутри склада — сыро, зыбко, и пахнет не только зерном, но и проблемами, которые видны невооружённым глазом. Вентиляция. Влажность. И — количество, которое, я был уверен, не сойдётся с ведомостью. Не потому что Михалыч плохо считает — считает он отлично. Просто считает он в двух системах: одна — для отчёта, другая — для себя.

Записываем: склад — бомба замедленного действия (зерно), бомба немедленного действия (Михалыч). Разминировать — по очереди.

Ферма КРС.

Молочно-товарная ферма колхоза «Рассвет»: четыреста голов крупного рогатого скота, два корпуса (кирпичных, построенных в шестидесятых, «на века» — то есть до первого капремонта, которого не было), один доильный зал, один кормовой двор и Антонина Григорьевна Рыбакова.

Антонина Григорьевна стоила всей фермы — в буквальном смысле. Без неё это хозяйство давно бы сложилось, как карточный домик. Крупная, крепкая, в телогрейке поверх рабочего халата, в резиновых сапогах по колено, с косынкой на каштановых волосах — она встретила меня у ворот корпуса с выражением лица, которое я бы описал как «ну, пришёл, и что?».

— Антонина Григорьевна, — сказал я, — хочу посмотреть ферму. Всю. С вашими комментариями.

— Смотри, — сказала она. Не «смотрите», не «Палваслич, конечно» — «смотри». Антонина Григорьевна имела привилегию тыкать председателю, заработанную тринадцатью годами на посту и четырьмястами коровами, которых она считала своими. — Только недолго. Дойка через час.

Мы прошли по корпусу. Четыреста голов — в двух длинных зданиях, привязного содержания, стойловый период. Коровы — чёрно-пёстрой породы, стандарт для зоны. Я не был зоотехником, но за восемь лет в «ЮгАгро» насмотрелся на ферм достаточно, чтобы отличить здоровое стадо от больного.

Это стадо не было больным. Но оно было — голодным.

Коровы стояли тихо, жевали то, что лежало в кормушках. В кормушках лежал силос — серо-зелёный, с кисловатым запахом, в котором проскальзывало что-то ещё. Плесень. Не сильная — не «всё пропало», но заметная. Силос заготовлен с нарушением технологии: закладка поздняя, трамбовка недостаточная, укрытие — дырявая плёнка. Результат — аэробная порча верхнего слоя. В 2024-м за такой силос я бы уволил заготовителя. Здесь — увольнять некого: заготавливали все, кто мог, «на глазок», без технолога.

— Корма, — сказала Антонина, не дожидаясь вопроса. — Вот он, твой главный вопрос. Корма — дерьмо. Силос — с плесенью, видишь сам. Концентратов — по норме дают, но норма — слёзы. Минералки — нет. Сена — мало, и то — позднего укоса, жёсткого. Коровы не едят — они мучаются. Ты бы мучался, если б тебя хлебом с плесенью кормили?

Я кивнул. Она была права — по всем пунктам.

— Доильные аппараты, — продолжала она, набирая ход, как локомотив. — Четыре штуки. Два — работают. Два — мертвы. Мертвы с весны. Запчастей нет. Я писала три заявки — три! — в район, в «Сельхозтехнику». Ответ — «ждите». Жду. С весны. А коров доить надо каждый день — утром и вечером, без выходных, без праздников. И доим — вручную. Три доярки на сто коров. Три бабы — Клава, Маша, Зина. Руки у них — посмотри на их руки, председатель. Они же к сорока годам инвалидами будут. Уже — болят, немеют, пальцы не разгибаются.

Голос у неё набирал громкость — командирский, мощный, привыкший перекрикивать стадо и работу. Я не перебивал. Потому что перебивать Антонину было, во-первых, бесполезно, во-вторых — не нужно: она говорила правду, и каждое её слово было гвоздём в крышку гроба моего оптимизма.

— Молодые не идут, — закончила она. — Потому что платят копейки. Девяносто рублей — доярка. За эти деньги — подъём в пять утра, дойка, уборка, кормёжка, вечерняя дойка, воскресенья — нет, отпуск — когда корова разрешит. Какая девка пойдёт? Они в город едут — на фабрику, на завод, в контору. Там — сто двадцать, восьмичасовой, выходные, танцы. А тут — навоз и маститная корова.

— Антонина Григорьевна, — сказал я, когда она выдохлась (не остановилась — именно выдохлась, как боксёр после раунда), — если я добуду запчасти для доильных аппаратов и нормальные корма — ты надои поднимешь?

Она посмотрела на меня. Долго. Прицельно. Как снайпер — в оптику.

— Добудь сначала, — сказала она. — А потом поговорим.

Честный ответ. Антонина Григорьевна не раздавала обещаний — она раздавала результаты. Но только тем, кто сначала дал ей инструменты. Справедливо.

Записываем: ферма КРС — потенциал есть, ресурсов нет. Корма — главная проблема. Доильные аппараты — вторая. Кадры — третья. Антонина — актив. Не трогать, не учить, не раздражать — обеспечить и отойти.

Свиноферма.

К свиноферме я шёл, уже зная, что будет плохо. Матвеич предупреждал. Зинаида Фёдоровна — предупреждала (её цифры по падежу — восемь процентов вместо двух — говорили сами за себя). Даже Толик — молчаливый Толик, который за день не произносил десяти слов, — когда мы подъехали, посмотрел на меня и сказал:

— Там… нехорошо, Палваслич.

Три слова от Толика — это эквивалент развёрнутого доклада на три страницы от любого другого человека.

Свиноферма колхоза «Рассвет» — это барак. Деревянный, щелястый, на бетонном фундаменте, который треснул в трёх местах. Построен «временно» в шестьдесят пятом — тринадцать лет назад. «Временно» — ключевое слово: когда в Советском Союзе строят «временно», это означает «навсегда». Крыша — шифер, латанный рубероидом. Стены — доска, обитая толем. Утепление — условное. Окна — частично забиты фанерой, частично — выбиты.

Я открыл дверь — и меня ударило.

В «ЮгАгро» я бывал на современных свинокомплексах: микроклимат, вентиляция, щелевые полы, автоматические кормушки, санитарные зоны, ветконтроль. Я знал, как пахнет нормальная свиноферма — не розами, понятно, но — терпимо. Здесь — не терпимо. Здесь — аммиак, фекалии, прелая солома, сырость, и что-то ещё — сладковатое, тошнотворное, что я не сразу идентифицировал, а когда идентифицировал — похолодел.

Гниющая ткань. Так пахнет гнойное воспаление. Некрозы. Инфекция.

Шестьсот голов — в одном бараке. Станки — деревянные, грязные. Навоз — не убран (или убран частично — ближе к входу чище, дальше — хуже). Свиньи — вялые, лежат, не поднимаются. Нормальная свинья — любопытная, активная, подходит к решётке, хрюкает, суёт пятак. Эти — лежали. Часть — с видимыми симптомами: красные пятна на коже, ушах, рыле. Неровные, тёмно-багровые, будто кто-то прижигал монетой.

Рожа свиней. Erysipelothrix rhusiopathiae.

Я знал про рожу. Не потому что ветеринар — потому что в «ЮгАгро» рожа была стандартным предметом ветеринарных совещаний: вакцинация, профилактика, карантинные протоколы. Рожа в острой форме — летальность до тридцати процентов. Без лечения — выше. С лечением — пенициллин, сыворотка, изоляция — управляемо. Но лечить нужно сейчас. Не завтра, не через неделю — сейчас.

— Петрович! — крикнул я.

Из подсобки — каморки размером с кладовку, с лежанкой, ведром и запахом самогона — вышел свинарь. Худой, согбенный, мятый, в засаленной фуфайке, с лицом человека, который давно перестал различать дни недели. Сорок пять лет — а выглядел на шестьдесят. Запах от него шёл тот же, что от свинарника, плюс перегар — стабильная составляющая.

— А, Палваслич… — он заморгал. — А вы чего это…

— Давно пятна появились? — спросил я, показывая на ближайшую свинью с характерными ромбами на боку.

— Пятна? — Петрович посмотрел на свинью так, как будто впервые её видел. — А это… ну, это давно. Неделю, может. Или две. Я ж говорил Семёнычу… а он… ну…

— Семёныч знает?

— Так я ж ему говорил. Он сказал — мажь зелёнкой. Ну, я мажу.