Проверены райфинотделом. Пять слов, и каждое — гиря.

Райфинотдел, к слову, проверял нас в ту неделю с особым тщанием — заведующая, женщина опытная, понимала, что подписывается не под цифрами, а под позицией, и гоняла своих инспекторов по нашим ведомостям три дня. На третий день она позвонила Зинаиде Фёдоровне и сказала фразу, которую Зинаида Фёдоровна передала мне с гордостью, какой я у неё не видел со времён министерской комиссии: «У вас, Зинаида Фёдоровна, не учёт, а учебник. Я двух своих девочек к вам на стажировку пришлю, не возражаете?» Девочки приехали на следующей неделе и неделю сидели у Зинаиды Фёдоровны, осваивая её систему перекрёстных журналов, — и это, если вдуматься, был самый неожиданный из всех ответов на статью: нас цитировали уже не газеты. Нас цитировали бухгалтеры.

Бэла между тем доготавливалась к своим июльским экзаменам — по вечерам, после цеха, за учебником химии, который ей по старой памяти достала Валентина из школьной библиотеки. Артур рассказывал, посмеиваясь, что дома у них теперь два студента: Бэла с химией на кухне и он сам со сборником нормативных актов в комнате — к осеннему открытию магазина он готовился, как к государственному экзамену, и выучил правила советской торговли до запятых, потому что «по нам, Дорохов, теперь каждая запятая стреляет».

В пятницу Дымов передал реакцию, которую я ждал: в обкоме «Зарю» заметили. Лысенко на планёрке процитировал публикацию как «пример корректного информирования населения по кооперативной теме». Стрельников промолчал, но затребовал подшивку — обеих газет, и областной, и районной. Что он там сравнивал, склонившись над подшивками, я мог только догадываться, но догадка у меня была хорошая: он сравнивал почерки. Не журналистские — организационные. Кто как играет на его поле.

А в деревне публикация в «Заре» произвела действие, которого я не закладывал в расчёт: деревня успокоилась. Не потому, что цифры кого-то переубедили — деревня свои цифры знала без газеты. А потому, что ход был сделан. Деревенское чувство справедливости устроено не как у юристов: ему не нужен выигранный процесс, ему нужно, чтобы на удар ответили, и ответили по-своему, с достоинством. Молчать под статьёй было нестерпимо. Молчать, выложив на стол проверенную райфинотделом ведомость, — это уже не молчание. Это позиция. Антонина выразила общее настроение, когда сказала у магазина, при народе, глядя в сторону района: «Посчитали? Ну и читайте теперь». И вопрос для деревни был закрыт — до следующей статьи.

А в субботу двадцать третьего мая ко мне приехал Корытин — не позвонил, а именно приехал, впервые за все годы нашего знакомства без предупреждения, по дороге из Белгорода, где был в командировке по делам своего управления: серый «Москвич» министерского гаража встал у правления в полдень, и Корытин выбрался из него, разминая поясницу долгим осторожным движением немолодого человека, которому два часа тряской дороги дались дороже, чем он покажет, — в плаще не по погоде и со старомодным портфелем, который он, впрочем, оставил в машине, и одно это сказало мне о характере визита больше любых предисловий: разговор предстоял не бумажный.

Мы два часа ходили по хозяйству — он захотел видеть цех и весовую, видел, молчал правильным министерским образом, у стеллажей с сыром постоял дольше положенного и попросил отрезать «не для дегустации, а к чаю, я заплачу в кассу», и заплатил, к тихому восторгу Зинаиды Фёдоровны, выписавшей ему квитанцию с печатью, — а разговор случился потом, на лавке у правления, на майском солнце, под жужжание первых шмелей в сирени, и был он, по корытинским меркам, почти исповедальный.

— По вашей статье в областной я навёл справки. — Корытин говорил, щурясь на белые мазанки через улицу. — След простой и подтверждённый: материал готовился в Москве. Есть группа — не в ЦК даже, вокруг: пара отделов, пара редакций, несколько человек в Совмине. Люди не последние. Платформа у них простая: кооперация — это размывание основ, и чем раньше её прижать, тем дешевле обойдётся. Пока они проиграли — закон вышел, курс объявлен. Но они не разошлись по домам. Они работают на перспективу: собирают фактуру про перегибы, готовят прессу, ждут повода. Любого. Неурожая. Скандала. Смены настроения наверху.

— И насколько эти люди сильны?

— Сегодня — несильны. Сегодня они пишут статьи под псевдонимами и собирают папки. — Корытин достал из кармана платок, протёр им очки, хотя очки были чистые: жест, дававший ему паузу на точную формулировку. — Но у них есть то, чего нет у нас с вами: им не нужно ничего строить. Строителю нужны годы и удача. Им нужен один плохой год и один громкий процесс. Экономика, Павел Васильевич, всегда даст плохой год — это вопрос времени. А громкий процесс они себе готовят сами, заранее, и я сильно подозреваю, что ваша область у них в коротком списке площадок: слишком уж образцовый случай, слишком удобно будет показательно разочароваться.

— Сухоруков назвал это «когда курс качнётся».

— Умный у вас был предрик. — Корытин чуть повернулся ко мне. — Теперь главное, зачем я заехал. Эти люди вас знают, Павел Васильевич. Не как врага — хуже: как иллюстрацию. Вы у них в картотеке как «образцовый случай», который при повороте темы первым пойдёт в дело — уже не как образец, а как «вот до чего довели». Поэтому запомните, что я скажу, и передайте своим. До поворота — а будет он, по моему чутью, через год-полтора — у вас одна задача: быть скучным. Безупречным и скучным. Никаких рекордов, никаких громких цифр, никаких «первых в республике». Тише едете — позже понадобитесь.

— Год-полтора — это как раз когда Москва обещала вернуться ко мне с кадровым вопросом.

— Да, — сказал Корытин, не отводя взгляда от мазанок. — Я этот календарь тоже посчитал. Любопытно совпадает, правда?

Перед отъездом, уже у машины, он задержался и сказал ещё одно — не аналитическим своим голосом, а другим, которым, наверное, говорил когда-то с сыном:

— Я ведь почему сам заехал, Павел Васильевич, а не позвонил. По телефону такое не говорится, а сказать надо. Я в аппарате сорок лет. Я видел три кампании, которые начинались со статей без фамилий. И я видел людей, которые эти кампании пережили, и тех, которые нет. Разница между ними была не в правоте — правы были и те и другие. Разница была в том, что у переживших к началу кампании всё уже было сделано. Не делалось — было сделано. Понимаете время глагола? У вас сейчас то самое окно, когда «делается» ещё успевает стать «сделано». Оно не навсегда.

Он уехал в четвёртом часу, отказавшись от обеда, — министерская манера, по которой обед в подшефном хозяйстве есть форма зависимости. А я остался на лавке со своим блокнотом и календарём, в котором теперь стояли две даты, наползающие друг на друга, как льдины в ледоход: осень восемьдесят восьмого, когда, по общему прогнозу двух старых аппаратчиков, качнётся курс, и она же — когда истечёт мой «год-полтора» и Москва вернётся со своим вопросом. Вечером я записал под свадебной строкой новую, рабочую, выверенную, как посевной план: «Быть скучным. Отчётность — как оборона. Попутчик в обкоме. Время глагола: всё перевести из „делается“ в „сделано“ — до осени восемьдесят восьмого».

Перечитал. Подумал, что девять лет назад я готовил эту деревню к зиме семьдесят девятого, имея в активе чужое тело, похмельную репутацию и знание дат. Теперь у меня были артель, сеть, мандат, очерк, тетрадь наказов и двести сорок писем. Прогресс был налицо. Не было только уверенности, что против той зимы, которая собиралась за горизонтом восемьдесят восьмого года, весь этот актив весит больше, чем тогдашнее знание дат.

И ещё я подумал — уже укладываясь, в темноте, под мерное дыхание спящего дома — про время глагола, о котором говорил Корытин. Старик, сам того не зная, сформулировал то, что я девять лет делал инстинктом: я всегда строил в совершенном виде. Не «строим коровник» — «коровник построен». Не «налаживаем переработку» — «переработка работает». Несовершенный вид в этой стране был самой уязвимой грамматической формой: всё, что «делается», можно остановить, возглавить, проверить и запретить. Остановить можно только процесс. Результат можно только отнять — а отнимать у деревни, как показала андроповская зима, себе дороже даже для очень больших людей. Значит, год у меня был на то, чтобы не осталось процессов. Одни результаты.