Я поймал в себе короткую глухую злость — не за «кормушку» даже, а за свадьбу, втянутую в чужую игру, — отметил её, как отмечают показание прибора, и убрал. Злость в аппаратных делах — статья расхода, которую противник записывает себе в приход.

Потом отметил карандашом три места и позвонил Дымову.

— Читали уже. — Голос у него был утренний, сухой. — Моё мнение: писал не Сафонов. Сафонова не существует. Стиль московский, фактура местная — значит, собирали вдвоём: ездил один, писал другой. Это первое. Второе: в обкоме статью увидели в печатном виде. Понимаете? Не в полосе на согласовании — в киоске.

— Стрельников?

— Стрельников утром затребовал у редактора объяснение, каким порядком материал шёл. Редактор сослался на звонок из сектора печати ЦК. Проверить это Стрельников не может, а проглотить обязан. — Дымов выдержал паузу. — Он сегодня дважды отменил приём и говорит со всеми через секретаря. Я его таким не слышал с восемьдесят четвёртого. На его поле сыграли, не спросив. Вы понимаете, что это для вас означает?

— Что у меня появился попутчик. Не союзник — попутчик.

— Лучше не сформулирую. Дальше: не отвечать, не звонить в редакцию, не писать опровержений. Узнаете себя в «отдельных хозяйствах» — не узнавайте. Работайте. На этой неделе у вас, кажется, артельная отчётность за квартал? Вот пусть она будет безупречной. Это и будет ответ.

Деревня прочитала статью во вторник — «Курская правда» доходила к нам на день позже — и отреагировала так, как я не предвидел, хотя должен был.

Деревня не испугалась. Деревня встала на дыбы — молча, по-нашему. В магазине у Лизы статью читали вслух, с комментариями, и комментарии эти я приводить в блокноте не стал, потому что некоторые выражения не положено знать депутату. Антонина пришла в правление с газетой, сложенной в восемь раз, как складывают перед тем, как прихлопнуть муху, и потребовала «написать им всем ответ через ту самую центральную газету, где про нас писали правду». Семёныч, тишайший Семёныч, высказался в том духе, что за «кормушку» в его время «вызывали поговорить за ферму». Даже тётя Поля, разнося почту, поджимала губы так, что письма, говорят, сами выпрыгивали из сумки.

Нина Степановна отреагировала по-своему: в среду на стенде парткабинета рядом с материалами пленума появилась аккуратная вырезка из «Зари» трёхнедельной давности — заметка о вручении артели переходящего вымпела райисполкома. Без комментариев. Стенд у Нины Степановны всегда говорил за неё то, что ей не полагалось говорить вслух, и говорил, надо признать, выразительно.

Куликов приехал в субботу на приём — без записи, вне очереди, которую сам же всегда защищал, и Зинаида Фёдоровна пустила его, что само по себе означало чрезвычайность. Он положил на стол газету и спросил с порога:

— Павел Васильевич, мне одно скажите. Эта писанина — она перед чем? Перед тем, как закрывать начнут?

Вопрос был куликовский: на десять лет вглубь. Этот человек пережил укрупнения, разукрупнения, кампании по кукурузе и борьбе с личными коровами, и нюх на «перед чем» у него был натренирован не хуже кузьмичовского чутья на погоду.

— Не перед, — сказал я честно. — Пока — вместо. Закрывать сейчас нельзя, курс не велит. Поэтому пишут. Но ты прав в главном: бумага вперёд топора ходит. Запас времени у нас есть, и мы его потратим на то, чтобы топору не за что было зацепиться.

— Это правильно. — Куликов забрал газету, сложил вчетверо, сунул за пазуху, как улику. — Я почему спрашиваю. Мужики в Тополеве спрашивают, а я им что попало говорить не хочу. Теперь скажу как есть: пишут — потому что закрыть не могут. Это мужикам понятно будет. Это им даже понравится.

Тяжелее всех взял Тополев. Он позвонил во вторник вечером, и обычной его ворчливой основательности в голосе не было — был холодный звон.

— Дорохов, я двадцать лет в председателях. Меня жизнь учила молчать, я учёный. Но у меня сегодня бригадир спрашивает: «Степаныч, так мы кормушка или как?» Это он у меня спрашивает. Который со мной зябь пахал, когда эти писатели ещё фактуру в люльке собирали. Я ему что отвечать должен?

— Отвечай: кормушка — это где едят не работая. Покажи ему наряды и пусть посчитает сам.

— Это я и без тебя ответил. Я тебя другое спрашиваю: мы отвечать будем? По-настоящему, печатно?

— Печатно — нет. — Я слышал, как он задышал в трубке, и продолжил раньше, чем он взорвался: — Степаныч, остынь и слушай. Статья без фамилий. Ответишь печатно — поставишь фамилию сам, своей рукой, под их текстом. Им только того и надо: им нужен скандал с адресом. А мы дадим отчёт без скандала. Через две недели квартальная отчётность артели. Я её опубликую.

— Где? Кто ж тебе её опубликует, отчётность?

— «Заря» опубликует. Районной газете запретить печатать итоги работы районного предприятия не может даже сектор печати. Сухие цифры, без полемики: тонны, рубли, налоги, паи. И сопроводиловка в три строки: «в связи с вопросами читателей публикуем». Кто читал «Кормушку» — прочитает и это. И сам сравнит. Полемика — это их поле. Бухгалтерия — наше.

Тополев молчал долго, секунд десять. Потом сказал уже своим голосом, ворчливым:

— Бухгалтерия наше, это да. Это ты придумал хорошо. Зинаида твоя не подведёт?

— Обижаешь.

— Ну да, ну да. — В голосе у него отпустило. — Ладно. Сети скажу: молчим и работаем. Но ты учти, Дорохов: молчать деревня умеет год. Дальше у неё характер кончается.

Первого мая, за день до свадьбы, вступил в силу Закон об индивидуальной трудовой деятельности, и к середине месяца это начало быть заметным даже из нашего окна. В райцентре открылся первый официальный сапожник с патентом — тот самый дядя Миша, который чинил обувь всему району и раньше, только теперь у него на будке появилась табличка и налоговая книжка. Я заехал к нему нарочно, отдать Катины туфли к выпускному, и спросил, как ему новая жизнь. Дядя Миша подумал и ответил со всей сапожной обстоятельностью: «Работа та же. Кожа та же. Боюсь теперь в два раза меньше, плачу в два раза больше. По мне — так справедливый размен». Я записал это в блокнот как лучшую рецензию на закон из всех, что слышал, включая министерские. В Курске, рассказывал Артур, за месяц зарегистрировалось одиннадцать кооперативов, от пошивочного до шашлычной, и очередь в исполкоме на регистрацию стояла теперь не из просителей, а из заявителей — разница, которую глаз аппаратчика считывает мгновенно.

Дома статью обсуждали один раз, за ужином, и закрыла обсуждение Катя — неожиданно для нас с Валентиной. Она прочитала «Кормушку» от корки до корки, по-выпускному, с разбором, и вынесла вердикт человека, который три месяца готовился к сочинению по критическим статьям девятнадцатого века:

— Пап, это же «Что такое обломовщина?» наоборот. Там автор берёт частный случай и честно выводит из него общее. А тут наоборот: сначала готово общее — «кооперация плохая», — а потом под него подбираются частные случаи. У нас Ирина Павловна за такое сочинение тройку ставит. С формулировкой «тезис предшествует материалу».

— Тройку, — повторил я. — Запомню. Будет чем утешаться.

— И ещё она говорит, — Катя посмотрела на меня поверх учебника, — что такие тексты сильные, пока им не отвечают фактами. Факты у тебя есть?

— Факты у меня есть.

— Тогда чего ты ходишь смурной второй день? — спросила дочь, и крыть было нечем.

Мы с Зинаидой Фёдоровной и Бэлой готовили квартальную отчётность так, как готовят не отчёт — экспозицию. Каждая цифра в ней должна была отвечать на невысказанный вопрос статьи. «Вторая экономика»? — вот налоги, уплаченные в район, поквартально, с ростом. «Кормушка»? — вот ведомость: средний заработок паевика против среднего по колхозу, разница двенадцать процентов, и вот за что: переработка, вторая смена, выходные. «Соблазнительная лёгкость»? — вот фотография Антонининых рук, хотел я добавить, но фотографий в отчётности не положено.

«Заря» напечатала наши цифры двадцатого мая, в четверг, под заголовком «Итоги работы артели „Рассвет-Плюс“ за первый квартал» — скучнее заголовка не придумал бы и Госплан, и в этой скуке была вся соль. Кубарев, редактор, дал к цифрам три строки от редакции, как я и просил, но от себя добавил четвёртую, и за эту четвёртую я готов был простить ему годовой запас осторожности: «Цифры предоставлены добровольно и проверены райфинотделом».