— «Гургеновны»? — переспросила Бэла, глаза слегка прищурились.

— Гургеновны. По отчеству. Чтобы Лиза в случае вопросов говорила: «По рецепту Бэлы Гургеновны». Это короче и понятнее, чем «по семейному рецепту жены товарища Мкртчана».

Бэла улыбнулась — на этот раз и губами.

— Хорошо.

Антонина не реагировала. У Антонины «хорошо» в производственных вопросах не слово, а отсутствие возражений. Сейчас возражений не было.

— Антонина Григорьевна. — Я подошёл ближе к столу. — На семинаре двадцатого про армянскую линию я говорить не буду. Не потому что плохо. Потому что рано. Сначала первая партия в магазине, потом ноябрь, потом весна. К следующему семинару посмотрим. На этом Вас не упомяну.

— Я и не просила, — сказала Антонина. Спокойно. — Я тут стою с весами, на семинар не собираюсь.

— Я предупредил.

— Предупредил — спасибо. Я предупреждена.

Бэла за её плечом снова взяла грифель. Антонина повернулась к весам.

Я вышел.

Артур приехал в правление в час сорок пять, на пятнадцать минут раньше уговора. Зашёл без стука; кейс на ту же ножку стола, у которой стоял в августе. Снял плащ, лёгкий, осенний, светло-серый. Сел. У окна горела лампа; я её не выключал с утра.

— Ну, показывай свой текст, — сказал Артур, ещё не сев толком. — Я всю дорогу из Курска про него думал; интересно, послушал ты меня в августе или опять решил умнее всех быть.

— Послушал. Один слой. Садись, читай.

Я подвинул папку. Зинаидины поправки уже внёс, пятнадцать минут потратил перед его приездом. Артур открыл первую страницу. Читал не вслух.

В тишине было слышно, как Зинаида Фёдоровна в коридоре передвинула стул. Это её рабочий шум за тонкой стенкой. Дальше Семёныч в углу секретарской зашёл, тётя Вера ему наливала чай, был слышен тонкий звон ложки о стекло. Семёныч с понедельника после Чернобыля ходил в правление три раза в неделю вместо двух; кисета на стол по-прежнему не клал, и это я отмечал не первый месяц.

Артур читал девять минут.

Я не отвлекал. У Артура за двадцать лет в Москве выработался ритм чтения чужого черновика: первый проход целиком, без правок; второй проход по абзацам, с пометками на полях. Сейчас шёл первый. У меня было время поправить отчёт по горючему, который Лёха занёс утром.

Артур поднял голову.

— Открытое дно.

— Открытое дно.

— Хорошо.

Он перевернул страницу обратно, к первому блоку. Грифель в руке теперь работал. По абзацам.

Я смотрел.

В четвёртом блоке про сеть Артур остановился. Постукал грифелем по столу. Не быстро. Раз, два, три. У него был жест «не нравится, ищу замену».

— Дорохов.

— Слушаю.

— В предпоследнем абзаце длинно.

— Покажи.

Он повернул папку. Указал.

«Сеть из пяти хозяйств работает в горизонтальном режиме: методологическое сопровождение и контрольные замеры проходят через колхоз „Рассвет“ с июля восемьдесят шестого года, что позволяет каждому из участников опираться на единую систему мониторинга, не дублируя её на местах, и одновременно сохранять полную самостоятельность производственных решений в рамках своих хозяйств».

Я перечитал. Сорок шесть слов. Один абзац. Одно предложение.

— Дай мне три фразы, я тебе пять напишу.

— Артур.

— Пять — слишком много.

— Дай три.

Он подумал. Не быстро. У Артура «не быстро» равно четырём секундам; я их пересчитывал.

— Сеть, пять хозяйств. Через «Рассвет» контроль и замеры. Каждый у себя сам.

Я смотрел на эти три фразы.

Сорок шесть слов превратились в одиннадцать. Сорок шесть слов лишились всех вводных оборотов, всех «что позволяет», всех «в рамках». Остались фактом.

Я согласился.

— Беру.

— Дальше.

— Дальше.

Он перешёл к финалу. К пятому блоку. К моему закрывающему абзацу.

Я там написал: «Шесть лет работы — не итог, а основание. Основание у нас прочное. На прочном основании можно строить долго».

Артур читал. Потом на полях поставил вопросительный знак.

— Что?

— Длинно. И пафос.

— Артур. Это последняя фраза. Должно прозвучать.

— Должно прозвучать, да. Но не так. Это про «основание долго строить». Это на собрании ветеранов. Не на семинаре в Курске двадцатого сентября.

— Что предлагаешь?

— Не предложу. Это твоё. Я скажу, что мне слышится не. Слышится слишком хорошо для тебя. Ты так не говоришь даже в правлении в августе. Зачем ты так говоришь в зале на двести человек?

Я смотрел на свою же строчку.

Артур был прав. Я её написал утром, около восьми, под кофе и под желанием закрыть текст до полудня. Под утреннее желание она была хорошая. Под полдневный взгляд не моя.

— Уберу, — сказал я.

— Что вместо?

— Не знаю. К завтрашнему утру — будет.

— Поставь грифелем «закрытие — переписать».

Я поставил.

Артур закрыл папку. Положил руку на папку, сверху. У него был знак «работаю, не ухожу».

— Дорохов.

— Да.

— У меня к тебе вопрос. Не по тексту.

— Слушаю.

— Бэла на той неделе мне сказала: Антонина её зовёт «Бэла». Не «Бэла Гургеновна». И не «Бэла Артуровна». Просто «Бэла».

— Это нормально.

— Это нормально, я согласен. Я не про норму. Я про то, что Бэла теперь думает: она тут.

Я перевёл взгляд.

Артур не смотрел на меня. Смотрел в окно. За окном стояла одна из последних тёплых дневных пятниц августа… нет, не пятница. Понедельник. И не август. Сентябрь восьмого числа. У Артура лицо было спокойное, без улыбки; но глаза за стеклом, на дальней крыше, где у Кузьмичёвых вечером начинал подниматься первый дым.

— Артур.

— Да.

— Бэла Гургеновна на ферме сегодня записывала восемьдесят литров молока и сто сорок три грамма сыра. Тетрадка у неё школьная, в клеточку. Это записал я первый. Она с третьего сентября стоит у Антонининых весов.

— Я знаю.

— Тогда — что?

Он подумал.

— Спасибо.

Я не уточнил, за что.

Артур поднял кейс. Папку с речью оставил на моём столе.

— Я завтра не приду. У Бэлы в Курске плановая. Я с ней до вечера. Послезавтра приду. Утром.

— Послезавтра — среда.

— Среда.

— До среды.

Он вышел. Лампа на столе горела ровно.

Я просидел над папкой до пяти. Переписал три коротких фразы по сети, артуровские. Переписал четвёртый блок по молоку с зинаидиными цифрами: четыре тысячи семьсот девяносто, не восемьсот; три рубля восемь, не десять. К закрывающему абзацу не возвращался. Поставил его в график на утро вторника.

В пять — позвонил Дымов.

Я снял на втором гудке.

— Дорохов.

— Павел Васильевич. Дымов. Не отрываю?

— Слушаю.

— Уточнение по семинару. Гости из Москвы двое. Минсельхоз. Фамилии не для телефона. Третий, возможно, из Курского обкома: новый зам по сельскому хозяйству. Я Вам про его назначение говорил в августе. Сейчас уточняю: он на месте. Двенадцатого выходит первый рабочий день.

— Принято.

— Двенадцатого, пятница на этой неделе.

— Принято.

— Он будет на семинаре. Я думаю, Вам полезно знать заранее. Фамилия Тимофеев. Алексей Михайлович. До этого работал в обкоме другой области, Орловской. Андроповский выдвиженец, но не «жёсткий», как Стрельников. Скорее «считающий».

Я сделал короткую паузу. У Дымова в характеристиках людей каждое слово отдельное. «Считающий» это похвала. Это я отметил.

— Я приму к сведению.

— Павел Васильевич. И ещё. Алексей Михайлович перед семинаром, возможно, попросит у Вас встречу. Я думаю — попросит. Если попросит — Вы найдёте время?

— Найду.

— Хорошо.

Гудки. Я положил трубку. Открыл другой, не тот, что с речью. Перенёс на новую страницу:

Тимофеев. Алексей Михайлович. С 12 сентября — зам обкома по с/х. До этого — Орёл. Считающий.

Закрыл.

Тимофеев первая фамилия нового зама, и я её услышал из дымовских уст. У Дымова в обкоме у каждого свой канал; кто на каком, у меня в голове была карта, обновлённая по состоянию на конец августа. По этой карте Тимофеев пока не Дымовский, не Семихинский, не Стрельниковский. Свободный. И это означало, что у нас с ним первая встреча будет без посредников, на чистом столе.