К двенадцати Семёныч и Колька закрыли центральную улицу. К двум — половину дальнего конца. К шести — всё село. Сеть из пяти колхозов получила телефонные звонки от Зинаиды Фёдоровны: «По обкомовской линии. Профилактика. Сами знаете.» Тополев записал слово в слово. Медведев переспросил один раз. Ивлев согласился.

К четырём пришёл Кузьмич. Он сел на табурет у двери, кепку положил на колени. От бригадного обхода у него на сапогах была сухая глина с дальнего конца — третий день без дождя, к четвергу там уже была пыль.

— Палваслич.

— Что, Кузьмич.

— Я по своей бригаде прошёл. Все по дворам, никто не на поле. Сергея Иваныча видел два раза — у Самохиных и у Грудинина. И ещё у Зуевой Анны Петровны на крыльце сидел, чай ему вынесли.

— Хорошо.

Он постоял.

— Палваслич. Я тебя помолчать спрошу, ты мне ответь молчанием. Это с того дня?

Я не ответил.

Кузьмич надел кепку, поднялся.

— Понял.

Он вышел. Я слышал, как он спустился по ступеням, остановился во дворе, постоял там минуту и ушёл к себе.

В половине седьмого я был один в кабинете. Артур пришёл, сел напротив, не снимая пальто.

— Если не случится — это будет последняя глупость, которую я простил.

Я не ответил.

— Дорохов.

— Что.

— Случится.

Я кивнул. Он встал, вышел. На столе у меня горела лампа, и больше в кабинете не двигалось ничего.

В понедельник в шесть пятьдесят зазвонил городской.

Я снял трубку.

— Бать.

Голос у Мишки был пересохший. Я знал этот голос — у него такой бывал после ночных сессий с однокурсниками, когда они до утра паяли что-то, что не паялось. Только сейчас было не паяние.

— Слушаю.

— Бать. Я в ночь поймал «Голос Америки». Они говорят — авария на украинской АЭС. Реактор. У них пока обрывочно, всё как обрывочно. Швед что-то про повышенный фон у себя.

— Дальше.

— Бать. Я не знаю, что дальше. Я тебе звоню первому. Я даже Олегу ещё не сказал.

— И не говори. Никому из ребят. Слышишь?

— Слышу.

— Из общежития сегодня и три дня — без необходимости не выходи. По делу — быстро. Окна не открывай. Воду — кипячёную, только кипячёную. Если нет чайника — в столовой, в первой смене. Понял?

— Понял.

Пауза. Я слышал, как у него на той стороне что-то скрипело — то ли стул, то ли пол.

— Бать. Ты знал.

Я подержал паузу. Потом сказал:

— Делай, как я сказал, Михаил. Сегодня. Завтра позвоню сам.

— Делаю.

Он не положил трубку. Я тоже. Минуту мы оба молчали в трубках. Потом он сказал «пока» и нажал. Я положил.

На столе лежала карта района. Я взял карандаш — впервые после ночи на двадцать шестое. Поставил маленькую точку у Курска. Не цифру, не имя, не число — просто точку. Чтобы рука что-то сделала. Карандаш положил обратно острым концом к двери.

В понедельник в восемь сорок зашла Антонина — про двенадцать голов с пастбища, которые в субботу не успели завести. Я слушал её отчёт половину уха. Она это видела и говорила всё равно — потому что отчёт надо было довести до конца, иначе он не сошёлся бы у неё в голове.

В половине девятого я снял трубку и позвонил Дымову.

— Алексей Петрович.

— Павел Васильевич. Доброе утро. По обкомовской линии у нас спокойно. Что у Вас?

— Алексей Петрович. Я к Вам по такому вопросу. У нас в районе с воскресенья — неделя противопожарной готовности. Согласовано с РСО. Бумага должна прийти к Вам сегодня или завтра. Я прошу прикрыть её Вашей подписью на нашей стороне.

Пауза.

— Павел Васильевич. Вы понимаете, что просите меня поставить подпись под воздухом.

— Понимаю.

Долгая пауза. В трубке у него было тихо — у Дымова в кабинете всегда было тихо, у него и подстаканник не звенел.

— Дойдёт, — сказал он. И положил трубку.

Я положил тоже. Это была вся моя страховка. Дымов меня прикрыл — потому что за восемь лет я ни разу не звонил ему просить о бумаге, которой нет. Он знал это и без меня.

К двадцати ноль-ноль я сидел у радиоточки. Старый «Рекорд» на полке. Я включил «Маяк» с пятнадцатиминутным запасом. В двадцать один час прошла заставка. Голос диктора пошёл ровный, плоский, без особой интонации.

— На Чернобыльской атомной электростанции произошла авария. Один из ядерных реакторов повреждён. Принимаются меры по ликвидации последствий аварии. Пострадавшим оказывается помощь.

И всё. Сорок секунд эфира. Дальше — обычная сводка: посевная, надои, спортивные итоги.

В дверях стояла Антонина. Я не звал её — она пришла сама, по другому делу, увидела, что у меня радио, села на стул у двери.

Я выключил приёмник.

— Антонина.

— Слышала.

— Завтра — детей дома ещё три дня. Скажи учительской: уроки отменены до конца недели.

Она кивнула. Не вставала.

— Павел Васильевич. У меня Гена в Курске. Третий курс политехнического.

— Окно не открывать. Воду кипятить. Из общежития — только по делу. Сегодня — телеграмму на номер общежития. Тебе Зинаида Фёдоровна оформит.

Антонина встала.

— Я по телеграфу.

На пороге обернулась:

— Спасибо, что Вы вчера сказали «пожарная неделя». А не «авария».

Я не ответил.

Она вышла. За окном правления в этот час было тихо так, как тихо бывает в селе, в котором только что услышали по радио что-то нехорошее. Не паника. Замирание.

Двадцать девятого, во вторник в полдень, городской снова звонил.

Я снял.

— Павел Васильевич.

Корытин в этот раз не «Алексей Палыч». Сразу по имени-отчеству.

— Слушаю, Алексей Павлович.

— У Вас же недалеко. Что у Вас.

— У нас — ровно. Я готовился.

Долгая пауза. Я знал эту паузу. У Корытина их было две: одна — когда он не знал, как сказать. Другая — когда он понял что-то, что менять уже поздно.

— Как готовился, Павел Васильевич.

— Не спрашивайте.

— Не спрашиваю.

Ещё пауза.

— Дорохов. В Москве у нас сейчас все говорят разное и одинаково неуверенно. На этаже — никто ничего не знает. Если у Вас понадобится бумага по той линии, которая в моей компетенции, — я подпишу любую. Не вопрос.

— Понадобится — приду. Сейчас — нет.

— Я Вас понял.

Он положил трубку. Я положил. Городской ещё минуту гудел подключённой линией, потом затих.

Тридцатого приехал Сергей Николаевич. Курский автобус в четыре пятнадцать вечера. Я встретил у конторы. Он вышел с маленьким чемоданчиком и брезентовой сумкой через плечо. В чемоданчике был радиометр. В сумке — ДП-5В, тёмно-зелёный, с круглой шкалой.

— Дорохов.

— Сергей Николаевич.

Мы пожали руки. Он поднял взгляд в небо — оно было низкое и серое, без дождя пока.

— Завтра с утра — по контрольным точкам. По вашему молоку — отдельно, к обеду. Если не возражаете — поужинаю у Антонины и лягу пораньше.

— Антонина поставила картошку и варенец.

— Этого достаточно.

Он ужинал у Антонины и в десять был у себя на раскладушке в гостевой комнате правления. Прибор он сначала оставил у Семёныча, потом забрал назад и поставил на угол моего стола. ДП-5В сел рядом с картой; шкала смотрела в сторону окна.

Карта района вся была в кружках. Я их за зиму не считал. На углу календаря под Горбачёвым держались карандашные точки, восемь штук. Девятая была моя ночь на двадцать шестое — я её поставил, не считая.

Я не садился спать. Лампу не гасил.

Первое мая в селе у нас отменили накануне. Объявление Антонина приклеила на двери клуба: «Демонстрация переносится. Ждите следующего объявления.» Внизу подписала: «Сельсовет, по согласованию.» «По согласованию» в наших местах — слово того же ряда, что и «в районе». Никто не подходил, не спрашивал.

К десяти утра я стоял у окна правления и смотрел на центральную площадь Рассветова.