Часы стукнули один-двадцать-три. Я перевёл взгляд на минутную стрелку. Сорок секунд тоже прошли. И ещё сорок.

Снаружи было тихо. Темнота за стеклом — обычная. Лай у Самохиных на дальнем конце был ровный, без сбоя. Где-то на дальнем западе ничего не вспыхнуло — потому что я и не должен был ничего видеть. Видеть будут другие, в нескольких сотнях километров; мы здесь — только дышать.

Я сел в кресло. Карандаш не взял. Блокнот закрыл.

В половине третьего пришёл Семёныч.

— Майка, — сказал он от двери.

— Что Майка.

— Успокоилась. С полуночи и до часа стояла мордой в стену, как я говорил. После часа — повернулась, легла. Сейчас спит.

Он постоял у косяка. Снял шапку, повертел в руках, надел обратно.

— Павел Васильевич.

— Сергей Иванович.

— Я к утру буду у себя. Если что — Колька в изоляторе. Под раскладушкой — запасная сумка с пакетами на завтра.

— Хорошо.

Он закрыл за собой дверь негромко. Я остался один. Лампа держала ровно. За окном — ни ветра, ни шагов.

Двадцать шестого апреля у нас было обычное субботнее утро. Я обошёл ферму с Антониной к семи, проверил, как идёт первая дойка после ремонта молокопровода. Антонина смотрела на меня не дольше, чем обычно. Она не спрашивала, почему я ночевал в правлении.

Я ничего не сказал. Только в конце обхода, на повороте у силосной ямы, она остановилась.

— Павел Васильевич.

— Антонина.

— Двенадцать голов вчера остались на ночь. На дальнем выгоне. Сегодня заберу до обеда.

— Не до обеда. До десяти.

Она посмотрела на меня и кивнула.

В девять я заехал к Семёнычу. Колька сидел на скамье у стола, в левой руке у него была картофелина и нож, правая в марлевой повязке лежала на колене. Он чистил медленно. Поднял глаза, увидел меня, остановил руку.

— Палваслич.

— Здорово, Николай.

— Чистим картошку на дезраствор. Сергей Иваныч сказал — два ведра.

— Хорошо.

Семёныч стоял у шкафа. Я подошёл. Он отвёл взгляд на собственные руки, потом перевёл обратно.

— Сегодня?

— Завтра. С утра.

Он наклонил голову.

— Значит, завтра.

Он положил кисет на стол, прямо посередине между журналом отёлов и кружкой молока. Третий раз за всю зиму — я уже знал этот жест. Кисет лёг прямой нитью, бурая полоска на дереве.

— Сергей Иванович.

— Слушаю.

— Сегодня — никаких разговоров с людьми. Кроме обычной работы. Майку — особенно держать. Завтра в семь утра — Колька будет тебе нужен. Возьмёшь ту тетрадь, которую Зинаида Фёдоровна в январе разнесла. По домам — поадресно.

— Возьму.

Колька на нас не смотрел. Он чистил картошку.

— Николай.

— Палваслич.

— Завтра поможешь Сергею Иванычу. Левой рукой носить пакетики по дворам. Сможешь?

Он глянул на свою правую руку, как смотрят на чужую вещь.

— Левой ношу. Согласен.

Я вышел. На дворе фермы пахло свежим сеном, навозом и водой из шланга, которым доярки промывали бетон. Воздух был обычный, прохладный, апрельский. По нему ничего не было видно. Ветер у школьной трубы продолжал тянуть на юго-запад, как и со среды.

К одиннадцати приехал Артур. Он даже не заглушил двигатель. Открыл дверь, махнул рукой в моё окно. Я спустился. Он смотрел на меня одним глазом, второй был прикрыт солнцем — солнце наконец вышло, пятна на лужах загорелись.

— Ну что.

— Завтра.

Он медленно затянулся, выдохнул в сторону.

— Я звонил в Москву. Тимошенко взял трубку, говорил о смете на вторую очередь сепаратора, без задержки. У них там обычное субботнее. Ничего.

— Это пока ничего.

— Знаю. — Он поднял глаза. — Я не сижу. Я готовлюсь. Если завтра у тебя нужно — я к семи в правлении.

— Нужно.

Он погасил папиросу о подошву и сел обратно за руль. Развернулся, поехал в сторону дома. Я смотрел вслед недолго. Дым из выхлопной поднимался и отклонялся на юго-запад. Над школьной трубой шёл такой же.

В одиннадцатом часу я закрыл правление и пошёл домой. На кухне у нас горел свет — Валентина проверяла тетради. Она всегда проверяла до моего возвращения, когда у меня была долгая суббота.

Я повесил пальто, прошёл к раковине, помыл руки. Валентина не подняла голову от тетрадей сразу. Подняла, когда я уже сел напротив.

— Будешь щи?

— Буду.

Она поставила кастрюлю на плиту, разогрела, налила. Я ел. Она поправила красным две ошибки, перевернула страницу, отложила ручку.

— Паша.

— Что.

— Ты сегодня ужинаешь и думаешь.

— Думаю.

— Я тебя не спрашиваю, о чём.

— Спасибо.

Она взяла обратно ручку. Я доел, отнёс тарелку в раковину, поцеловал её в темя и поднялся в кабинет на втором этаже. Свет в коридоре у неё горел до полуночи: в воскресенье у неё не было первой пары. Этот свет я знал как свой. К двенадцати он погас. Я остался в кабинете и до утра не лёг.

Двадцать шестое я выдержал без движения. Не потому, что сомневался, а потому что слишком раннее движение хуже позднего: оно рождает вопрос раньше, чем появляется повод. К утру воскресенья повод — пусть даже устный — у меня уже был, в виде тех же дымов над трубой и того же ветра, которые я мог объяснять чем угодно. Раньше — не мог.

В семь утра двадцать седьмого я собрал в кабинете короткий селектор. Антонина, Кузьмич, Нина, Артур. Зинаида Фёдоровна — у стены, журнал «весенней профилактики йоддефицита по щитовидке на гречишных полях» открыт на странице «апрель».

Я не садился.

— Товарищи. С сегодняшнего и до пятницы — у нас неделя противопожарной готовности. По линии районного отдела сельского хозяйства, согласовано. Антонина: пастбище на южных полях — закрыть до пятницы. Скот — в коровник. Особенно отельные коровы. Зерно из открытых буртов — под брезент к понедельнику, остальное — в склад. Кузьмич: бригаду — по дворам, проверять трубы и выходные колена. Не на поле. Нина: учительская — отменяет уроки во вторник, среду, четверг. По объявлению — ремонт школьных площадок, новый бордюр. Дети — дома. Сергей Иванович продолжает весеннюю профилактику йодом по щитовидке: на этой неделе массово, по селу и по сети.

Антонина смотрела на меня в упор.

— Павел Васильевич. У меня Майка на следующей неделе.

— Майку — внутри коровника. Не на выгон даже под навесом. Тёлка после — туда же.

— Поняла.

Нина положила карандаш на лист.

— Павел Васильевич, по линии районного отдела — у меня бумаги нет.

— Бумага придёт в среду. На сегодня — устное распоряжение председателя по согласованию с Алексеем Петровичем Дымовым. Если кто-то по селу спросит — отвечаешь так. Распоряжение есть.

Я не сказал, что распоряжения нет. Дымов про это пока не знал. Бумага придёт — потому что я завтра позвоню. Если завтра я смогу.

Кузьмич сидел у двери. Кепка лежала рядом на табурете.

— Палваслич. Это что у нас — твоё «гляди в небо» пришло?

— Кузьмич. Я тебе скажу позже. Сегодня — закрой бригаду по дворам, как сказал.

Он не настаивал. Поднялся, надел кепку — не «закрыли», а просто на улицу. Вышел.

Артур остался. Зинаида Фёдоровна — за ним, с тремя экземплярами свежего письма Дымову; третий, как всегда, обратно ей в портфель.

Я повернулся к Семёнычу. Он стоял у дверного косяка.

— Сергей Иванович.

— Слушаю.

— Начинай.

Он наклонил голову, надел кепку, вышел. Дверь закрылась. Я постоял у стола.

Семёныч был у Варвары в восемь сорок. Варвара открыла ФАП в семь — на прививочный журнал. Семёныч принёс ей первую пачку: дети по возрасту, разовые дозы, по росписи в журнале. Варвара переписала фамилии в свою книжку и расписалась за получение в Семёнычевой. Колька понёс по дальнему концу — у него была левая рука и список Зинаиды. Лёха возил тех, кто далеко. Антонина закрывала выгон.

Через час по селу шёл слух: «В районе — пожарная неделя. Велели.» «В районе» было словом, под которое в наших местах помещалось всё. Никто не удивлялся. Бабка Авдотья Ильинична на дворе крикнула в окно соседке: «Машка, ремонт у нас, ремонт. Сиди.» Машка — её правнучка лет шести — сидела.