Катя сидела с книжкой на диване, подобрав ноги. Книжку держала, страниц не переворачивала. На подоконнике в хрустальной вазочке — веточки от мимозового букета, чуть поникшие. Я включил «Рубин». Экран нагрелся не сразу. Когда нагрелся, на нём шёл всё тот же концерт: симфонический, академический, с длинными смычковыми. Страна готовилась к понедельнику, как в феврале восемьдесят четвёртого, как в ноябре восемьдесят второго. Только теперь без снега за окном.

— Папа, — спросила Катя, не отрываясь от страницы. — Завтра будет, да?

— Завтра, Кать.

Она ненадолго затихла. Я перевёл взгляд на Валентину поверх Катиной макушки. Валентина сидела над чашкой с чаем, но смотрела внимательно, как на запись, которую читают не отрываясь.

— Папа, — добавила Катя ещё через минуту. — Ты как-то слишком спокойный.

Она была права: литкружок в этом году не прошёл даром. Я не нашёл, что ответить, поэтому ничего не ответил. Кузьмич у двери крякнул в усы, не насмешливо, одобрительно. У Кузьмича была своя теория молчания: «иногда ответ — это то, что у тебя ничего не дрогнуло».

Кузьмич ушёл около восьми, не дождавшись ничего. Никто и не ждал в этот вечер. Дикторы под конец стали говорить мягче обычного, как будто читали по бумаге, которую им только что подложили. Это не было нарушением сетки. Это было перед.

Понедельник пришёл ранним рассветом. К десяти я был в правлении. Радио бубнило фоном, всё то же, академическое. Это был знакомый рисунок паузы перед сообщением; я узнавал его, как старую заставку перед фильмом. Помаленьку подтягивались люди: Антонина из коровника, Зинаида Фёдоровна с папками, Крюков с очками. Никто не говорил вслух, зачем зашёл.

В четырнадцать тридцать ровно пошёл сигнал. Я узнал его по интонации диктора, ещё не разобрав слов: голос упал на полтона. Нина встала. Я остался сидеть, потому что в этот момент важнее было, чтобы кто-то сидел.

«…Центральный Комитет… Совет Министров СССР… с глубоким прискорбием извещают… скоропостижно скончался…»

Полсекунды тишины между двумя половинками одной фамилии.

«…Константин Устинович…»

Нина опустилась на стул. Лицо у неё стало то самое, прошлогоднее, февральское: бледное, с белыми скулами. В прошлом году она в такую минуту смотрела в одну точку, и точка была в стене напротив. Сейчас она опустила глаза в папку годового отчёта и провела ладонью по странице раз, второй, третий. К пятой ладони щёки уже вернули розовость. Музыка ушла, голос диктора вёл траурное сообщение спокойно, как читают по бумаге.

— Павел Васильевич, — произнесла она тихо. — Это уже третий.

— Да, Нина Васильевна.

Нина выждала, собирая в себе профессиональную выдержку, какой её учили на курсах ещё в конце пятидесятых, и продолжила ровным тоном:

— Будем готовить заметку для районной газеты?

— Будем, к среде. Сегодня пусть дикторы говорят.

Это была её самая партийная фраза за зиму и одновременно самая человеческая. Зазвонил городской. Я снял трубку. Стрельников.

— Дорохов. — Пауза с того конца, ровно на полтора такта дыхания. — Слушаю, Валерий Иваныч.

— Слышали? — голос его сегодня был не тот, что обычно: суше, без обкомовской ровности.

— Да, Валерий Иваныч.

— Что дальше, Дорохов?

Это был его вопрос, не риторический. Не «Дорохов, я Вас вызываю», не «Дорохов, у меня есть для Вас задача». Просто: что дальше. Впервые за тринадцать месяцев он спрашивал у меня, а не указывал. Декабрьский ужин в «Курске», предложение зам по сельскому, «подумайте до Нового года», всё это в эту минуту оседало на дно, как осадок в графине, который перестали взбалтывать.

— Сегодня будет ясно, Валерий Иваныч.

— Да. — Он выдержал секунду. — До связи, Дорохов.

— До связи, Валерий Иваныч.

Положил трубку. Записал на полях: «11.03 — В. И.: 'что дальше". Без обкома».

К красному уголку я вышел незадолго до пятнадцати. Передачу о Пленуме обещали без подробностей, но обещали; это уже было больше, чем за всё утро. Антонина и Зинаида Фёдоровна сидели у телевизора, Крюков стоял у двери. Я сел в стороне, чтобы не быть в первом ряду; в такие дни в первом ряду должны сидеть те, у кого нет за плечами лишнего знания.

Эфир переключили в районе половины четвёртого. На экране зал; ряды; знакомые с прошлой осени лица; человек у трибуны. Знакомое лицо для меня знакомое; для остальных в красном уголке пока ещё нет. Знакомое не по последним сводкам ТАСС, а по чему-то другому, чему здесь сейчас места нет.

На лицах в красном уголке шёл тот же процесс, медленнее и без моего расписания, но в одну сторону. Антонина обернулась ко мне: не для того, чтобы спросить, а для того, чтобы найти точку опоры. Я ничего не сделал, кроме того, что не отвёл взгляд. Этого хватило.

— Молодой, — обронила она.

— Молодой, — отозвался я негромко. — Пятьдесят четыре. Для этой должности почти мальчишка.

— Это хорошо или плохо, Павел Васильевич?

— Это посмотрим, Антонина.

Зинаида Фёдоровна снизу вверх обвела экран взглядом, как смотрят на новую цифру в финансовой ведомости, и негромко произнесла, ни к кому в особенности не обращаясь, что по сводкам всё подтверждается: и пятьдесят четыре, и не из стариков.

Кузьмич вошёл в красный уголок с кепкой в руке, снял её ещё на крыльце. Сел на свободное место у двери. Артур пришёл следом: как был, в дублёнке, не снимая. У двери, не выходя в комнату, поймал мой взгляд через пять голов и одной бровью обозначил вопрос. Я бровью ответил. Этого хватило: он сел на скамью у стены и больше до конца передачи не двинулся. Деревня по своему привычному порядку собиралась к телевизору, как к печи в холод.

Когда передача кончилась и пошли дикторы, поясняющие и сглаживающие, я первый раз за день почувствовал в груди что-то вроде выдоха. Не радостное. Не тревожное. Тот выдох, который делают на платформе, когда состав, который ты ждёшь час, наконец появляется из-за поворота, независимо от того, нравится тебе этот состав или нет.

В шестнадцать с чем-то городской. Я отошёл от красного уголка в кабинет, плотно прикрыл дверь.

— Дорохов. — В трубке характерная Москва, с телефонной шероховатостью междугороднего звонка.

— Алексей Палыч.

Я узнал по полтону раньше слов. Корытин. Первый его звонок за тринадцать месяцев. Не четвёртый, не седьмой, первый.

— Здравствуйте, Алексей Павлович.

— Я возвращаюсь, — произнёс он без вступлений.

— Слышу, Алексей Павлович.

— Через две недели у Левина. Давид Самуилович зовёт. Будете?

— Буду, Алексей Павлович.

— Хорошо. — Он выдержал московскую паузу, короткую, рабочую. — И ещё, Павел Васильевич. Зимой я Вас не подвёл. Вы меня тоже.

— Я знаю, Алексей Павлович.

— До встречи, Павел Васильевич.

— До встречи, Алексей Павлович.

Положил. Записал на полях: «11.03 — Корытин. Возвращается». Под строкой нарисовал короткую галку, этот значок у меня в блокноте обозначал «канал восстановлен». Их за шесть лет накопилось на одной странице четыре. Последняя два года назад.

К семнадцати снова городской. Стрельников. Голос его сейчас был не тот, что в полдня; в нём было меньше обкомовской ровности и больше рабочей.

— Дорохов.

— Слушаю, Валерий Иваныч.

— Я Вас не задерживаю. Один вопрос. На завтрашний селекторный с Москвой по сельскому хозяйству, что Вы скажете?

— Что у нас всё по плану. Сводки в среду.

— Хорошо. — Он чуть помедлил. — Дорохов. Зимний разговор по обкому. Помните?

— Помню, Валерий Иваныч.

— Закройте его. Сейчас не время.

— Закрыли, Валерий Иваныч.

— Договорились, Дорохов.

Это и был ответ на его декабрьское «подумайте до Нового года». Без слов, без формул, без предложения снова. Перелом эпох сбросил эту строчку с рабочего стола страны вместе с прошлым календарём. Я чувствовал, как при «закрыли» у Стрельникова, на его конце трубки, в углу рта что-то на полтона дрогнуло, узнаваемо для меня, как почерк. Ему сейчас понадобится время, чтобы перепланировать ход. Его ход будет другим. Это я знал без блокнота.