Начал я с цифр. Цифры собирала Зинаида Фёдоровна, плюс я свёл её данные с ведомостями бригад.

Урожайность зерновых за год: рост с двадцати восьми и шести до тридцати одного центнера с гектара. Восемь процентов роста.

Себестоимость зерна: снижение на двенадцать процентов за сезон. Основной вклад — экономия горючего (минус пятнадцать процентов по бригаде Степаныча, минус тринадцать по бригаде Кузьмича) и точная дозировка удобрений (Воронцов + Крюков, минус восемь процентов без потери урожайности).

Рентабельность молочного производства: рост на двадцать семь процентов за счёт переработки. Десять литров молока через райпотребсоюз — два рубля восемьдесят копеек. Десять литров, переработанные в масло и проданные напрямую — восемь рублей пятьдесят (после вычета затрат — чистая выручка выше почти в три раза).

Магазин в райцентре: выручка за семь месяцев — тридцать две тысячи рублей. Чистая прибыль — одиннадцать тысяч. При вложениях в помещение и оборудование менее двух тысяч (остаток — рабочий капитал, закупки). Окупаемость — меньше двух месяцев.

Университет: тридцать семь слушателей, шесть преподавателей (Сомова, Воронцов, Крюков, я, Василий Степанович — по механизации, и приглашаемые), два учебных года запланировано на полный курс. Первые выпуски — весной восемьдесят пятого.

Социальные показатели: прогулы — ноль (за год; за предыдущий — три), текучесть кадров — минимальная (за год уехали в город две семьи, четыре человека; пришли — три семьи, восемь человек, из них две — молодые специалисты из сельхозтехникума), уровень оплаты по трудодням — выше среднего по району на четырнадцать процентов.

Инвестиции: газификация (завершена), магазин (открыт), новый молочный цех (в строительстве, готовность — семьдесят процентов), коровник новый (в плане на восемьдесят четвёртый год).

Цифры — сильные. Очень сильные. Любой экономист в ЦК, прочитав их, увидел бы: это работающая модель, и повторить её можно в других хозяйствах.

Дальше — текст. Я сидел ночами, над лампой, и писал. Не советским канцелярским языком (этого в ЦК и так читают километрами), а собственным, прямым, с короткими предложениями и конкретикой. Вступление: контекст и задача. Основная часть: методика и результаты. Заключение: выводы и предложения.

Предложения — главное. В докладе для ЦК нельзя просто показать свою работу — нужно предложить путь тиражирования. Я предложил четыре вещи:

Первое. Методические рекомендации по хозрасчёту в колхозах — за подписью Минсельхоза, с примерной структурой учёта и типовыми формами. Проект рекомендаций я приложил (написал сам, за две ночи).

Второе. Юридическая рамка для колхозных торговых точек — «пункт реализации» должен получить статус в Уставе потребкооперации, без двусмысленности.

Третье. Программа «Колхозный университет» — поддержка повышения квалификации кадров в колхозах через областные сельхозвузы, с финансированием из фондов развития.

Четвёртое. Пилотирование хозрасчётного подхода на пяти-десяти колхозах в каждой зерновой области страны, с методическим сопровождением (а Рассвет — в качестве базового модельного хозяйства).

Четвёртый пункт был хитрым. Он делал «Рассвет» не просто «передовым», а — системообразующим. «Рассвет» становился не героем из газеты, а учебным центром. Это — уровень, на который Стрельников рассчитывал: не «у нас в области есть молодец-председатель», а «у нас в области — модель всесоюзного значения».

Черновик я написал за двое суток. Пятнадцать страниц, машинопись через один интервал, с приложениями. Отдал Люсе, она перепечатала набело (два дня, ровно, не спала сама — я видел). В четверг, первого февраля, черновик ушёл Стрельникову по курьеру (он послал машину из обкома).

Пятница, второе февраля. Звонок от Стрельникова.

— Дорохов. Черновик получил. Читаю. Перезвоню.

Тишина. Два часа. Потом — снова.

— Дорохов, это хорошо. Не просто хорошо — очень хорошо. Я вношу три правки: первая — в вступлении сильнее подчеркните роль обкома. Не моего лично (это неприлично), но обкома как инициатора. Вторая — в четвёртом предложении, про пилотирование, добавьте фразу «При условии методического сопровождения со стороны Курского обкома как инициатора эксперимента». Третья — в заключении уберите оборот про «самостоятельность председателей». Замените на «инициативу, согласованную с областным руководством».

Первые две правки — понятны: Стрельников крепил своё место в системе. Третья — настораживала. «Самостоятельность председателей» — это был мой тонкий месседж: хозрасчёт работает, когда председатель имеет автономию. «Инициатива, согласованная с областным руководством» — это другое. Это — «председатель должен быть инициативным, но под контролем».

Стрельников убирал из моего доклада идею автономии. Заменял идеей контроля. И делал это не случайно — делал прямо перед сменой власти. Потому что после смерти Андропова автономия — опасна. А контроль — безопасен.

Я понимал. И не спорил.

— Валерий Иванович, правки внесу. Чистовой — к концу дня в понедельник.

— Хорошо.

Положил трубку.

Выходные — не выходные. Я работал дома, потому что в правлении не было тишины (Люся и Зинаида Фёдоровна по понятным причинам — каждая по своим — тоже работали в выходные), а мне нужна была тишина. Валентина поняла сразу, как я принёс стопку бумаг домой: «Паш, работай. Я с Катей в гости к матери Серёжи Попова, мы там до вечера». Понимала, не спрашивая, не упрекая. После нашего декабрьского разговора Валентина не возражала против «работы дома», если я предупреждал и если это действительно было делом. А это — было.

Я правил, переписывал, согласовывал свою совесть с стрельниковскими правками. «Инициатива, согласованная с областным руководством» — проглотил. «Роль обкома» — усилил. «Методическое сопровождение Курского обкома» — вписал.

К понедельнику, шестого февраля, чистовой вариант был готов. Отнёс в правление, Люся перепечатала на хорошей бумаге, с отступами, с нумерацией страниц. Восемнадцать страниц. Приложения — ещё двенадцать. Итого — тридцать страниц плотного текста.

Отдал курьеру, машина из обкома пришла вечером. Курьер повёз в Курск, где Стрельников должен был поставить свою подпись и отправить дальше — в Москву. К Горбачёву.

В этот же день я позвонил Дымову. По прямому номеру экономического отдела обкома — он его мне дал во время второго визита.

— Алексей Петрович. Дорохов.

— Слушаю, Павел Васильевич.

— Алексей Петрович, я посылаю доклад через Стрельникова. Итоги года. Я хотел бы, чтобы вы тоже прочитали — до того, как Стрельников отправит. На случай, если есть что добавить по цифрам.

Пауза. Короткая.

— Павел Васильевич, я уже видел доклад. Валерий Иванович дал мне черновик в пятницу, спрашивал — подтверждаю ли цифры. Я подтвердил. Цифры все — мои же данные, из инспекций.

— Хорошо.

— И ещё, Павел Васильевич. Если вас интересует моё мнение — доклад отличный. Один из лучших, которые проходили через наш отдел. Я не кривлю душой. Я видел десятки докладов, большинство — пустые. Ваш — нет.

— Спасибо, Алексей Петрович.

— Пал Васильевич, — вдруг сказал он (и «Пал Васильевич» — без отчества на «Алексеевич», просто сокращённо, как у Кузьмича, как у деда Никиты — впервые от Дымова), — будьте осторожны. Сейчас всё меняется. В обкоме — нервно. Валерий Иванович — меняется тоже, я замечаю. Хорошо, что ваш доклад уйдёт. Но — и после него, берегите нервы.

— Понял. Берегу.

Положил трубку.

Дымов — последний из тех, кто сказал мне «берегите себя» за три месяца. До него — Стрельников (своим приглашением на ужин), Михаил Сергеевич в квартире Левина, теперь — Дымов. Три человека из разных слоёв системы. И все они чувствовали одно: воздух давит. Что-то идёт. Кто-то падёт. Кто-то поднимется. И «береги себя» — это пока единственный совет, который можно дать вслух.

Седьмое февраля. Вторник. Утром Стрельников позвонил ещё раз.

— Дорохов. Доклад ушёл в Москву. В отдел сельского хозяйства ЦК. Сопроводительное письмо моё. Подписал вчера. С пометкой «в порядке рассмотрения для возможного обобщения опыта».