Десятого ноября восемьдесят второго я сработал правильно. Я знал — и я готовился. Бухгалтерию закрыл за две недели до. Документы подшил, проверки прошли, когда пришли андроповские ревизоры — показывать было что, и показывать нечего было стыдиться. Это был мой первый «обратный отсчёт» в этом теле, и он получился.

Теперь — второй. Девятое февраля. До него оставалось, когда я начал считать, тридцать восемь дней. Потом тридцать семь. Тридцать шесть. Я не отмечал их в календаре (не хотел, чтобы кто-то увидел), но они отсчитывались у меня в голове сами собой, как тикали ходики на нашей кухне. С отличием: ходики можно было заглушить, положив на них одеяло. Этот счёт — нельзя.

Двадцать пятого января Андропова по телевизору не показали. Опять. Третью неделю подряд. Официально — «плановая госпитализация» в ЦКБ. Неофициально — диализ, реанимация, аппараты, которые поддерживали жизнь в теле, которое уже не хотело жить.

В «Правде» второго февраля вышла статья о внешней политике СССР. За подписью «Генеральный секретарь ЦК КПСС Ю. В. Андропов». Я прочитал её в правлении, залипая глазами на подписи. Ни один человек, читающий внимательно, не мог не заметить: ни одной новой мысли, ни одного нового факта, ни одного живого оборота. Текст — компиляция из речей за предыдущие пятнадцать месяцев, слеплен аппаратом. Но подпись — его. Значит, либо подписал в больнице (вероятно), либо подписал заранее и оставили на случай (возможно), либо за него подписали и публикуют, как будто он ещё работает (тоже возможно, это советская традиция).

Это всё были знаки. Для тех, кто умеет читать. В советской прессе умели писать — шифром. И умели читать — между строк. Никто прямо не скажет «генсек при смерти», но если за месяц нет ни одного интервью, ни одной фотографии, ни одного живого кадра, ни одного выхода на публику — значит, при смерти. Все это знали. Но никто не говорил.

Кроме меня. Мне говорить было с кем — с самим собой. И я готовился.

Первое, что я сделал — повторил ритуал ноября восемьдесят второго. «Документальный бункер.»

Простое правило: при смене власти самое опасное, что может случиться с «экспериментом», — ревизия. Новые люди хотят показать активность, и старые «эксперименты» — лёгкая мишень. Особенно если в них найти формальные нарушения. Хозрасчёт, магазин, переработка, университет — каждое из этих направлений в девяносто восьмидесяти процентах случаев можно было формально прицепить к какому-нибудь пункту советского законодательства или устава.

Защита — бумаги. Чистые, полные, проверенные. К каждому эксперименту — своё дело: постановление обкома (под которым всё это оформлено), пояснительная записка (моя, объясняющая правовую базу), отчёты (Зинаиды Фёдоровны, с приложениями), согласования (Мельниченко, Сухорукова, Стрельникова, плюс копии писем в Москву), инспекционные акты (Дымов, положительный отчёт, Стрельниковская печать), публикации (статья Лещенко в «Известиях», копии в отдельной папке). Всё это должно быть сведено в одну точку, в один сейф, в один архив.

Я начал двадцать шестого января. Попросил Зинаиду Фёдоровну собрать всё по бухгалтерии (не объясняя зачем; она сделала не переспрашивая). Собрал с Нины — партийные документы и протоколы. От Люси — переписку. Сам — свою рабочую тетрадь за пять лет (закладки на ключевые совещания, на решения, на принципиальные разговоры; тетрадь плотная, потрёпанная).

За три дня всё было разложено по папкам. Шесть папок: «Хозрасчётный эксперимент», «Подрядный метод», «Переработка», «Магазин (пункт реализации)», «Университет (повышение квалификации)», «Сеть хозяйств (методическая помощь)». В каждой папке — документы в хронологическом порядке, на каждом — штамп колхоза, дата, подпись. В начале каждой папки — краткая справка: что, когда, на каком основании, с какими результатами. В конце — «проверено Зинаидой Фёдоровной», её подпись, печать.

Ещё одна папка, седьмая — «Личная». Туда я положил то, что могло пригодиться при самых жёстких проверках: орденская книжка, наградные документы, командировки (за пять лет их накопилось немало, командировочные удостоверения все сохранены), положительные характеристики (от Сухорукова, от Мельниченко, от Стрельникова в виде писем-благодарностей за выполнение заданий). Бумажная стена для личной защиты. Стандартная советская практика: если что — подкладываешь стену, показываешь, что ты — не «уклонист», а «передовик».

Поставил все папки в свой сейф в кабинете (сейф был новый, установили в прошлом году, после того, как орден получил: орден требовал хранения, и Нина настояла). Закрыл на ключ. Ключ — в кармане. Запасной ключ (такой всегда есть, я не идиот) — дома, в ящике стола у Валентины.

Всё. Бункер готов.

Зинаида Фёдоровна, когда я принёс ей последние документы для подписи, посмотрела на меня и спросила ровно:

— Павел Васильевич, что-то случится?

— Возможно, Зинаида Фёдоровна.

— Понятно.

Больше ни слова не сказала. Подписала всё, расставила печати, убрала копии в свой архив (у Зинаиды Фёдоровны был свой архив — отдельный от моего, в бухгалтерии, на полке за стеклом, под замком). Зинаида Фёдоровна к этому моменту уже два года жила в режиме «Павел Васильевич чего-то ожидает, я не спрашиваю, я готовлюсь». Режим оказался эффективным.

Второе января — это был не обычный понедельник, а день, когда Стрельников позвонил.

Рано утром. В семь сорок. Я ещё пил чай на кухне, Валентина собирала Катю в школу, и радио тихо бубнило про международную обстановку. Звонок. Междугородний.

— Дорохов.

Голос Стрельникова. Без предисловий. Жёсткий, напряжённый, с оттенком, которого раньше я не слышал. Не приказной — ищущий.

— Слушаю, Валерий Иванович.

— Мне нужны результаты. Быстро. Хозрасчёт — итоги за год. Доклад. На уровень ЦК. Через канал замминистра сельского хозяйства РСФСР. Параллельно — в отдел сельского хозяйства ЦК КПСС. Моя подпись, ваш текст, наши цифры.

Ясно. Стрельников делает то же, что и я. Готовится к смене власти. Только он готовится по-своему: наращивает показатели, закрепляет свой «успех» в глазах Москвы, чтобы после смерти Андропова его не снесли. Потому что Стрельников — андроповский выдвиженец, и при Черненко эти выдвиженцы окажутся под ударом. Не всех уволят (Черненко не Сталин), но многих задвинут. Чтобы не задвинули — нужно быть полезным. А полезный — тот, у кого есть результаты.

«Рассвет» — стрельниковский результат. Его главный козырь. Он это понимал, и сейчас играл последнюю карту: отправить доклад на уровень ЦК, пока Андропов ещё жив и пока Стрельниковский «эксперимент» ещё «андроповская инициатива», а не «наследство прошлого».

— Валерий Иванович, доклад готовим. Цифры — есть, согласованы с Дымовым. Но текст — на качественную подготовку нужно неделю.

— Три дня, Дорохов.

— Валерий Иванович, за три дня я могу дать черновик. Чистовой — через неделю.

— Три дня — черновик. Я читаю, вношу правку, через два дня — чистовой. Итого — пять дней. Всё.

Я молчал секунду. Пять дней. Считая от сегодня — это седьмое февраля. Два дня до… Стрельников, конечно, не мог знать точную дату, но он чувствовал: у него мало времени. И не хотел ошибиться в сторону «слишком поздно».

— Валерий Иванович, пять дней.

— Хорошо. Дорохов, я жду. И ещё: доклад должен быть такой, чтобы его читали в ЦК. Не по обязанности — с интересом. Понимаете разницу?

— Понимаю.

— Значит, делайте.

Щелчок. Положил трубку.

Валентина стояла в дверях кухни. Смотрела. Она слышала разговор — не слова (я говорил негромко), а тон. Тон её насторожил.

— Паш, всё нормально?

— Валь, мне нужно в правление. Срочно.

— Завтракать не будешь?

— Захвачу бутерброд. Сейчас — некогда.

Она подошла, положила бутерброд (хлеб, масло, колбаса) в бумагу, дала мне. Поцеловала в щёку.

— Паш, — сказала тихо. — Береги себя.

Я кивнул. Надел тулуп, шапку. Вышел.

В правлении я работал двое суток почти без сна. Пять дней — сжатые сроки, и доклад надо было сделать не обычный, а качественный. «Такой, чтобы его читали в ЦК с интересом». Стрельниковский заказ был ясен: не простой отчёт, а инструмент. Инструмент, который Стрельников через Корытина или напрямую отправит на стол заведующему отделом сельского хозяйства ЦК (Горбачёву, если быть точным — Михаилу Сергеевичу Горбачёву, которого я в Москве не встретил, но о котором знал всё). И этот доклад должен был произвести впечатление.