— Садитесь.

Не «присаживайтесь» — «садитесь». Без «пожалуйста». Короткая команда, чёткая, как в армии. Я сел — в кресло напротив стола. Стрельников — обошёл стол, сел в своё кресло. Между нами — полтора метра полированного дерева и дистанция, которая ощущалась как бетонная стена.

— Чай? — он спросил, и это было единственное проявление гостеприимства.

— Спасибо, не нужно.

Кивок. Открыл папку — верхнюю из стопки. Я успел заметить: на корешке — «Колхоз 'Рассвет", Бережковский район». Толстая. Значит — Мельниченко не соврал. Готовился.

— Дорохов Павел Васильевич, — Стрельников читал, не глядя на меня. — Председатель колхоза «Рассвет» с марта семьдесят восьмого. Орден Трудового Красного Знамени. Урожайность — двадцать восемь и шесть десятых центнера с гектара, средняя по хозяйству. Рекордная — тридцать пять и два, поле номер четырнадцать, бригадир Кузьмичёв. Переработка — молочный цех, колбасный цех, творожное производство. Газификация — завершена. Подсобные хозяйства — шестьдесят дворов. Сеть из трёх колхозов. Публикация агронома Крюкова в журнале «Земледелие». Четыре тысячи сто гектаров пашни. Надои — четыре тысячи двести литров на голову, выше районного на тридцать процентов.

Он закрыл папку. Поднял глаза. Серые, холодные, внимательные.

— Это — из отчётов. А теперь — расскажите мне то, чего в отчётах нет.

Приехали. Первый раунд — и сразу апперкот. Мне б такую тактику — на переговорах в прошлой жизни. Сначала — показать, что знаю всё. Потом — потребовать то, чего не знаю. Собеседник — в растерянности, потому что не знает, чего именно не знает допрашивающий.

Только я — не в растерянности. Потому что за пять лет научился одному: в кабинетах советских начальников — расстреливают тех, кто врёт. Тех, кто говорит правду — повышают. Или, как минимум, — оставляют в живых.

— Что именно вас интересует, Валерий Иванович?

— Всё. Начните с того, что работает. Потом — что не работает. Потом — что нужно.

Три пункта. Структура. Человек мыслит системно. Хорошо. С системными людьми — проще: они ценят факты, а не лирику.

— Что работает, — я выпрямился. — Бригадный подряд — третий год, полностью отлажен. Три бригады, каждая — автономна: план, ресурсы, ответственность. Переработка — замкнутый цикл: молоко — масло, творог; мясо — колбаса. Сырьё — своё, выход — готовый продукт. Себестоимость — ниже, чем через райпотребсоюз, на двадцать два процента. Газификация — снижает затраты на отопление, улучшает быт, сокращает миграцию — за три года ни одна молодая семья не уехала. Подсобные хозяйства — легализованы, встроены в систему: колхоз помогает кормами и ветеринарией, люди сдают излишки в переработку. Связки с соседними колхозами — обмен техникой, кадрами, опытом.

Стрельников слушал. Не кивал. Не перебивал. Не записывал — запоминал. Я видел: глаза — фиксируют каждое слово, как магнитофонная лента. Этот человек — не просто слушает. Он — сканирует.

— Что не работает, — я продолжил. — Снабжение. Запчасти — хроническая проблема. Из двенадцати тракторов два — постоянно в ремонте. Комбайнов — не хватает, арендуем у военных. Оборудование для переработки — доставали через… — я сделал паузу, — через личные контакты. Официальные каналы — медленные и ненадёжные. Кадры — хватает, но специалистов — нет. Агроном Крюков — один на четыре тысячи гектаров. Зоотехника — нет, ветеринар совмещает. Бухгалтер — один, Зинаида Фёдоровна, ей пятьдесят восемь, через три-четыре года — пенсия, замены нет.

— Личные контакты, — Стрельников повторил. Не вопрос — фиксация. — Оборудование для молочного цеха. Откуда?

Вот он — неудобный вопрос. Один из тех, которые Мельниченко предупреждал. Оборудование — через Артура. Мкртчян. Снабженец, друг, человек, чьи каналы — серая зона между легальным и не очень. При Брежневе — нормально, все так делали. При Андропове — минное поле.

Врать — нельзя. Стрельников — узнает. Говорить всю правду — тоже нельзя. Подставлять Артура — не буду.

— Через знакомого снабженца, — сказал я ровно. — Частично — списанное оборудование с молокозавода в Воронежской области, восстановленное нашим механиком. Частично — новое, через фонды Госагропрома, по линии Москвы. Документы — оформлены, накладные — есть, бухгалтерия — чистая.

— Фамилия снабженца?

— Мкртчян Артур Гургенович. Работает в системе снабжения. Оформление — по договорам, через юрлица.

Стрельников смотрел. Секунду. Две. Три. Я держал взгляд. Не моргал. Не отводил. В переговорах — кто первый отводит взгляд, тот проиграл. Стрельников — не дилетант, он это тоже знает. Но — не давит. Ему не нужна победа в гляделках. Ему нужна информация.

— Хорошо, — он сказал наконец. — Документы — проверим. Без последствий, если чисто.

«Без последствий, если чисто» — в переводе с обкомовского: я тебе верю наполовину, остальное — проверю сам. Нормальный подход. Ожидаемый. Артура я предупрежу — пусть подчистит то, что можно подчистить. Впрочем, при андроповских чистках Артуру и так уже несладко — ОБХСС копает по всем фронтам.

— Дальше, — Стрельников перелистнул страницу в папке. — Переработка. Как оформлена юридически?

— Подсобное производство колхоза. Устав позволяет — пункт о «развитии подсобных промыслов и производств для удовлетворения потребностей колхозников и выполнения государственного плана». Мы его применили расширительно. Заключения юрисконсульта — в районе, в областном управлении сельского хозяйства. Согласовано.

— Расширительно, — он повторил. Снова — не вопрос. Вкус слова — пробует. — Вы, Дорохов, часто применяете вещи «расширительно»?

И вот это — момент. Не вопрос о переработке. Вопрос — обо мне. О методе. О том, как я думаю и как действую. Стрельников — не бухгалтер и не ревизор. Ему не нужны накладные. Ему нужно понять — кто перед ним. Инструмент — или проблема. Исполнитель — или инициатор. Винтик — или мотор.

— Да, — сказал я. — Часто. Потому что в существующих рамках — колхоз не может развиваться. Рамки — узкие, инструкции — устаревшие, нормативы — из шестидесятых. Если работать строго по букве — результат будет средний. Мы — работаем на результат, а букву — подгоняем.

Рискованно. Очень рискованно — сказать первому секретарю обкома, что ты «подгоняешь букву». При Круглове — за такие слова погладили бы по головке и попросили помолчать. При Стрельникове — два варианта: либо — оценит, либо — уничтожит. Третьего — нет.

Стрельников — не отреагировал. Ни улыбки, ни хмурой бровью. Покер-фейс — профессиональный, выработанный годами в КГБ и ЦК.

— Что нужно, — он перешёл к третьему пункту. — Говорите.

— Хозрасчёт, — я сказал. Спокойно, уверенно, как будто произносил это слово каждый день. А я — произносил, только про себя, в блокноте, в мыслях, в планах — три года.

— Развёрнутый хозрасчёт. Каждая бригада — центр затрат и прибыли. Каждый цех переработки — своя экономика. Реальный учёт себестоимости — не тот, который в типовых формах, а — управленческий. Связь оплаты с результатом — не через трудодни, а через реальный хозрасчётный доход бригады. Это — не фантазия, Валерий Иванович. Это — следующий логический шаг от бригадного подряда. Подряд говорит: «сколько вырастил — столько получил». Хозрасчёт говорит: «сколько вырастил минус сколько потратил — вот твой результат». Разница — принципиальная.

Тишина. Стрельников — смотрел. Я — ждал. В кабинете — только тиканье настенных часов и далёкий гул улицы за окном.

Потом Стрельников встал. Обошёл стол. Подошёл к карте. Нашёл Бережковский район — маленький кружок в юго-западной части области. Ткнул пальцем.

— Здесь, — сказал он. Потом — обернулся. — Дорохов, мне нужен образцовый колхоз. Не на бумаге — на деле. Не потёмкинская деревня, не показуха для московских делегаций, не статья в газете. Колхоз, который работает — и цифры которого можно проверить. Который можно показать — и не покраснеть.

Он вернулся к столу. Сел. Сложил руки — пальцы в пальцы, жест человека, который принял решение.