— Павел Васильевич? Мельниченко. Доброе утро.

Василий Григорьевич Мельниченко — завотделом сельского хозяйства обкома. Шестьдесят два года, тридцать из которых — в партийном аппарате. Человек-маршрутизатор: через него проходили все мои контакты с областным начальством последние три года. Мельниченко — не покровитель в классическом смысле, скорее — проводник. Он знал, к кому обратиться, какую бумагу подготовить, в какую дверь постучать. И — главное — когда стучать не надо.

Только вот голос у Василия Григорьевича был — не утренний. Напряжённый. Как будто он уже час подбирал слова и всё равно не подобрал.

— Доброе утро, Василий Григорьевич. Что случилось?

— Ничего не случилось. Но — тебя хотят видеть. В обкоме. Лично.

— Кто?

Пауза. Короткая, но — заметная. Мельниченко — человек, который паузы делает только тогда, когда информация — серьёзная.

— Стрельников.

Вот так — без предисловий, без «посоветоваться хотел» или «есть вопрос». Стрельников хочет видеть Дорохова. Лично. Не через район, не через записку, не через Сухорукова — лично.

Это — не приглашение. Это — вызов.

— Когда?

— Послезавтра. Десять утра. Кабинет первого секретаря. Павел Васильевич, — Мельниченко понизил голос, — он готовился. Запросил все материалы по «Рассвету». Статьи Птицына. Отчёты за три года. Данные по переработке. Всё.

— Понял, Василий Григорьевич. Спасибо.

— И ещё. Будь… — он подбирал слово, — точен. Стрельников — не Круглов. У этого — другой стиль.

Повесил трубку. Сел. Посмотрел на стену — портрет Брежнева, который я так и не снял (новый, с Андроповым, ещё не привезли; впрочем, скоро привезут — районная типография работает с опозданием, но работает). Брежнев смотрел спокойно, по-дедовски. При нём — было проще. Предсказуемее. А сейчас — Стрельников. Чёрный ящик с московской пропиской.

Два дня на подготовку. Нормально. В 2024-м перед встречей с инвестором я готовил питч-дек за ночь. Здесь — питч-дека не нужно, но цифры — нужны. Все. В голове. Наизусть. Потому что Стрельников — если Мельниченко прав — спросит. И не по бумажке — в глаза.

Я достал блокнот. Тот самый — чёрный, потрёпанный, в котором за пять лет скопилось больше управленческой аналитики, чем в ином диссертационном совете. Открыл. Начал готовиться.

Курск встретил мокрым снегом и ветром, который задувал под воротник пальто так, будто лично желал мне неприятностей. Февраль — самый подлый месяц: не холодно по-настоящему, не тепло — промозгло, серо, тоскливо. Город — грязноватый, с лужами на тротуарах и сугробами вдоль дорог, в которых уже угадывалась весенняя рыхлость.

УАЗик я оставил в квартале от обкома — припарковался у гастронома, где какая-то бабка торговала семечками, несмотря на погоду. Предпринимательский дух неистребим, подумал я, — даже в стране победившего социализма.

Обком партии Курской области — здание на площади, трёхэтажное, с колоннами, с красным флагом на крыше. Я бывал здесь — трижды за последние два года. Докладывал, согласовывал, отчитывался. Знал — коридоры, приёмные, кто где сидит, кому кивнуть, у кого — спросить.

Но сегодня — всё было другое.

Первое, что я заметил, — охрана. При Круглове — дежурный на входе, пожилой дядька в форме, который знал всех в лицо и пропускал по кивку. Сейчас — двое. Молодые, подтянутые, пропуск — по списку.

— Дорохов Павел Васильевич, — я протянул партбилет. — К первому секретарю. Десять ноль-ноль.

Проверили. По списку — есть. Пропустили. Но — с задержкой. Процедура. Андроповский стиль — от Кремля до районного КГБ, от Москвы до Курска, — одинаковый: порядок, контроль, документ.

Коридор — тот же, но — тише. При Круглове здесь ходили люди: инструкторы, завотделами, машинистки с папками, кто-то курил у окна, кто-то обсуждал вчерашний хоккей. Жизнь. Обычная, советская, бюрократическая жизнь. Сейчас — как будто воздух выкачали. Коридор — пустой. Двери — закрыты. Никто не курит. Никто не разговаривает. Шаги — мои — гулко. И тишина — такая, какая бывает в учреждениях, где все боятся, но не знают — чего.

Приёмная первого секретаря — на третьем этаже, знакомая дверь с табличкой, которую уже поменяли: вместо «Ф. М. Круглов» — «В. И. Стрельников». Золотые буквы на чёрном фоне — стандарт. Секретарша — новая. При Круглове — Людмила Петровна, шестьдесят лет, чай с баранками, «проходите, милый, Фёдор Матвеевич ждёт». Сейчас — женщина лет тридцати пяти, строгая, причёска — безупречная, костюм — тёмно-синий, глаза — оценивающие.

— Дорохов Павел Васильевич, десять ноль-ноль, — сказал я.

— Одну минуту.

Она сняла трубку, сказала три слова, положила. Посмотрела на часы — настенные, круглые, с красной секундной стрелкой.

— Валерий Иванович примет вас через пять минут. Присядьте.

Пять минут — это не ожидание. Это — приём. Стрельников показывает: здесь — его ритм, его расписание, его кабинет. Ты пришёл — и ты ждёшь. Даже если ты — орденоносец. Даже если тебя вызвали.

Я сел. Кресло — новое (при Круглове — были стулья). На стене — портрет Андропова (свежий, в хорошей рамке). На столе секретарши — порядок, который можно фотографировать для учебника по делопроизводству. Ни одной лишней бумажки. Ни одной крошки. Карандаши — в стакане, остриями вверх, одинаковой длины.

Этот обком — не тот, в котором я был полгода назад. Этот обком — перезагружен. Форматирование — полное.

Ровно через пять минут — секунда в секунду — секретарша кивнула:

— Проходите.

Кабинет первого секретаря обкома Курской области — большой, светлый, с высокими окнами. При Круглове здесь было — душно: ковёр на полу (красный, с золотым узором), шторы (тяжёлые, бордовые), мебель (массивная, дубовая), графин на столе, ваза с бумажными цветами, запах — пыль, табак, старость. Типичный кабинет типичного обкомовского руководителя, обжитый десятилетиями, как берлога.

Стрельников — вычистил. Ковра — нет. Шторы — заменены (лёгкие, серые). Мебель — та же, но — расставлена иначе: стол — ближе к окну, приставной стол для совещаний — убран, вместо него — два кресла и журнальный столик. Ни вазы, ни графина, ни бумажных цветов. На стене — карта Курской области, большая, подробная, с пометками (красным — фломастером, я такие только в Москве видел, у Корытина). На столе — стопка папок, телефоны (три штуки, каждый — подписан), и — ни одного лишнего предмета.

Кабинет говорил: здесь — работают. Не заседают, не «руководят», не «принимают решения в духе пленума» — работают. Как в штабе. Как в — операционном центре. В 2024-м я бы сказал: опен-спейс для одного.

И — Стрельников.

Он стоял у карты — спиной ко мне, изучал что-то в районе Рыльска. Не обернулся. Секунда, две, три — и только потом повернулся. Не быстро. Не медленно. С точно выверенной паузой, которая говорила: я знаю, что ты вошёл, но — я заканчиваю дело.

Первое впечатление — важнее любого досье. Мельниченко сказал: молодой, жёсткий, умный. Сухоруков добавил: «как чёрный ящик». Я — дополнил:

Среднего роста — метр семьдесят пять, не больше. Но держится так, что кажется выше. Сухой — ни грамма лишнего. Лицо — узкое, скулы обтянуты кожей, подбородок — острый, как дискуссия на партсобрании. Глаза — серые, и «холодные» — это не метафора, а диагноз: они не выражали ничего, кроме внимания. Не доброжелательности. Не враждебности. Внимания. Чистого, аналитического, как у специалиста, который рассматривает образец под микроскопом и ещё не решил — годен или нет.

Костюм — московский. Это видно сразу: ткань, крой, посадка. Обкомовские костюмы — мешковатые, серые, «из распределителя». Этот — подогнанный, тёмно-синий, с едва заметной полоской. Галстук — в тон. Рубашка — белая, свежая. Если бы я не знал, что передо мной — первый секретарь обкома, подумал бы — финансовый директор из «большой четвёрки». Или — руководитель спецслужбы. Что, в общем, недалеко от истины.

— Дорохов? — голос — ровный, без интонации. Не вопрос — констатация.

— Так точно, Валерий Иванович.