— Знаю, — сказал я.

— Знаете. — Она кивнула. — Я — рядом.

И вышла. Тихо, аккуратно, по-нинински.

Зинаида Фёдоровна работала две ночи.

Не потому что было много работы — потому что пересчитывала. Пять раз (не четыре, как обычно, — пять: новый рекорд зинаидофёдоровнинской тщательности). Каждый документ — на свет: есть ли подпись? есть ли дата? совпадают ли даты? есть ли печать? Каждая накладная — сверена с реестром. Каждый акт — с протоколом. Каждая цифра — с бухгалтерской ведомостью.

Дополнительный акт по оборудованию — составлен, подписан мной, Лёхой и Василием Степановичем. Чистый, законный, безупречный. Расхождение дат — объяснено и задокументировано.

Ветеринарный акт — Семёныч подписал в тот же вечер. Без вопросов: «Осматривал? Осматривал. Мясо здоровое? Здоровое. Акт — вот, подписываю.» Семёныч — человек простой в хорошем смысле: если факт — есть, подпись — даст. Без юридических мук совести, которые были бы уместны в суде и совершенно неуместны на ферме.

Лёхе — я сказал отдельно:

— Лёха. Акт приёмки — без подписи комиссии. Это — твоя зона. Почему?

Лёха — покраснел (привычка, которая за четыре года так и не ушла: Лёха краснел при каждом замечании, как школьник у доски). Но — ответил прямо:

— Забыл, Павел Васильевич. Оборудование приехало, Антонина — торопила, Василий Степанович — монтировал. Я — принял, записал в реестр, а комиссию — не собрал. Забыл.

— Лёха, — сказал я, — забывать — нельзя. Не потому что я — строгий. Потому что Фетисов — не забывает. Фетисов — ищет именно такие «забыл». Одна подпись — и у нас проблема. Понял?

— Понял, Павел Васильевич. Больше — не повторится.

— Верю. Но — проверю.

Лёха кивнул. Ушёл. Не обиженный — виноватый. И — это правильно: вина без обиды — конструктивна. Лёха — больше не забудет. Потому что теперь знает — цену забывчивости.

К пятнице — Зинаида Фёдоровна положила мне на стол папку. Толстую, прошитую, с описью на первой странице (каллиграфическим почерком — Зинаида Фёдоровна не признавала пишущую машинку для внутренних документов: «Машинка — для района, для области. Для себя — рука.»).

— Всё, — сказала она. — Каждый документ. Каждая подпись. Каждая дата. Пять раз пересчитано. — Пауза. — Шесть.

Шесть. Новый рекорд.

— Зинаида Фёдоровна, — сказал я, — вы — скала. На которой стоит «Рассвет».

Она — не покраснела (это было бы слишком по-лёхински). Она — поправила очки (жест, за которым — удовлетворение, аккуратно спрятанное за профессиональной сдержанностью).

— Скала — это земля, Павел Васильевич, — сказала она. — А я — бухгалтер. Бухгалтер — считает. Считает — правильно. Точка.

Точка. Зинаидофёдоровнинская точка. После которой — обсуждение закрыто.

Корытину я позвонил в пятницу вечером.

Не потому что документы были не в порядке (были — в порядке, после шестикратной проверки Зинаиды Фёдоровны). Потому что Фетисов — не остановится. Фетисов — бюрократ, а бюрократ, который не нашёл нарушения, — ищет дальше. Не нашёл — придумает. Не придумает — интерпретирует. «Подсобное производство» — назовёт «нелегальным цехом». «Бригадный подряд» — назовёт «подрывом коллективных начал». «Шабашники» — назовёт «эксплуатацией привлечённого труда».

Нужна — защита сверху. Тяжёлая. Московская.

— Алексей Павлович, — сказал я. — Дорохов. Ситуация.

— Слушаю, — сказал Корытин. Голос — ровный, стерильный. Корытинский.

Я рассказал — коротко, по пунктам, без эмоций. Фетисов. Программа «контроля качества». Три пункта — все наши. Проверка — ноябрь. Документы — в порядке (теперь — в порядке). Но — Фетисов не остановится.

Корытин слушал. Молча. Не перебивал. Когда я закончил — тишина. Пять секунд. Десять.

— Фетисов, — произнёс он наконец. Не вопросительно — как ставят диагноз. — Виктор Николаевич. Замзав отделом. Знаю его. Мелкий жулик на большой должности. Дача, «Волга», «подарки» от хозяйств — всё знаю. — Пауза. — Дорохов, у вас документы чисты?

— Безупречны.

— Тогда — не беспокойтесь. Я позвоню.

— Кому?

— Первому секретарю обкома. Не Фетисову — первому. Скажу: «Дорохов — передовое хозяйство, витрина Продовольственной программы. Любая проверка, которая создаёт проблемы передовикам, — саботаж программы. Саботаж программы — это вопрос к инициатору проверки, а не к проверяемому.» Формулировка — моя. Действие — первого секретаря.

— Это сработает?

— Дорохов, — в голосе Корытина появилась нотка, которую я слышал впервые: лёгкое снисхождение, — звонок замминистра первому секретарю обкома — это не просьба. Это — указание. В вежливой форме. Первый секретарь — поймёт. Фетисов — получит рекомендацию: не трогать передовые хозяйства в период Продовольственной программы. Рекомендацию — из Москвы. Это — стена, которую Фетисов не пробьёт.

— Спасибо, Алексей Павлович.

— Не стоит. — Пауза. — Масло привезите. Три килограмма. Жена — в восторге. Тёща — тоже. Теперь — тёща.

Три килограмма. Было два — стало три. Инфляция бартера. Впрочем — за звонок замминистра первому секретарю обкома — три килограмма масла — дёшево.

Я повесил трубку и подумал: Корытин — сработал. Как механизм — точно, быстро, без лишних деталей. Нажал кнопку — и Фетисов получит «рекомендацию», после которой его программа «контроля качества» тихо ляжет в ящик и никогда оттуда не выйдет.

Но — Корытин не делает это бесплатно. Каждый звонок — инвестиция. Каждая защита — долг. Корытин копит — не масло (масло — мелочь, формальность, знак уважения). Корытин копит — влияние. Право — в нужный момент — сказать: «Дорохов, мне нужно.» И — я буду должен.

Артур прав: «Никто — не бесплатный.»

Но — сейчас — это работает. Фетисов — отступит. Документы — чисты. Проверка — не состоится.

А козырь — дача, «Волга», «подарки» — по-прежнему не использован. Лежит. Ждёт. На чёрный день.

Чёрный день — может наступить. Через месяц Брежнев умрёт. Андропов — придёт. И Андропов — будет чистить. Не Фетисов — Андропов. Другой масштаб. Другая сила.

Но — козырь на Фетисова при Андропове может и не понадобиться. Потому что Андропов — чистит сам. Без подсказок. Фетисов — с его дачей и «Волгой» — идеальная мишень для андроповской чистки. Кто-нибудь — «просигналит». Не я — кто-нибудь. Рогов, может быть (Рогов — нервничает, «времена не те»; Рогов может сдать Фетисова, чтобы спасти себя). Или — кто-то другой. Неважно. Важно — что козырь останется при мне. Неиспользованный. Чистый.

На совсем чёрный день. Который, надеюсь, не наступит.

В понедельник — Сухоруков позвонил.

Голос — осторожный. Сухоруковский: «аккуратнее», «не высовывайся», «я тебя прикрою, но ты — не подставляйся».

— Дорохов. Проверка по программе «контроля качества» — отменена. Для «Рассвета». По рекомендации… — он замялся, — … по рекомендации сверху.

— Понял, Пётр Андреевич. Спасибо.

— Дорохов, — голос тише, — ты — с кем-то серьёзным дружишь. Если Москва звонит первому секретарю обкома и просит не трогать твой колхоз — это… серьёзно.

— Мы — передовое хозяйство, Пётр Андреевич. Продовольственная программа. «Сельская жизнь». Орден — на подходе. Трогать — нецелесообразно.

— Нецелесообразно, — повторил Сухоруков. Слово ему понравилось — я слышал по интонации. «Нецелесообразно» — это не «нельзя» и не «запрещено», это — бюрократический щит: кто тронет то, что «нецелесообразно» трогать?

— Аккуратнее, Дорохов, — сказал он. Привычная кода. — Аккуратнее — с Москвой. Москва — помогает. Но — Москва и спрашивает. Потом. Всегда — потом.

Повесил трубку. Сухоруков — мудрый мужик. «Москва спрашивает потом» — формула, которую стоило записать в блокнот. Корытин — помог. Корытин — спросит. Потом. Когда — не знаю. Что — не знаю. Но — спросит.

Ладно. «Потом» — потом.

Сейчас — Фетисов отступил. Программа «контроля качества» — заморожена (для нас; для остальных двадцати двух хозяйств — тоже, потому что без «Рассвета» программа теряла смысл, и все это понимали, включая Фетисова). Документы — безупречны (шесть раз пересчитаны, зинаидофёдоровнинская гарантия). Козырь — цел.