— Проверю.

— И если найдёшь — исправь. До проверки. Потому что после — поздно.

— Понял.

— И ещё, Дорохов, — Артур помолчал. — У тебя ведь есть — кое-что. На Фетисова.

Кое-что. Козырь. Информация, которую Артур передал мне ещё в книге второй: Фетисов — дача, «Волга», «подарки от хозяйств». Всё — документировано. Всё — собрано. Всё — лежит в папке, которая хранится… где хранится — не скажу. Но — хранится.

— Есть, — сказал я.

— Не используй, — сказал Артур. — Пока — не используй. Это — ядерное оружие. Применять — когда всё остальное не работает. Когда — на грани. Не сейчас. Сейчас — документы. Чистые документы. Этого — хватит.

— А если не хватит?

— Тогда — Корытин. Позвони ему. Скажи — Фетисов давит. Корытин — решит. У него — вес. У Фетисова — нет.

— Корытин — не бесплатный.

— Никто — не бесплатный, Дорохов. Вопрос — цена. Корытин возьмёт — строчку в портфолио: «защитил передовое хозяйство от бюрократического произвола». Красивая строчка. Для Продовольственной программы — идеальная. Он — заплатит сам за удовольствие.

Артур. Человек, который видел людей — насквозь. Через дублёнку, через золотые зубы, через московские рестораны — насквозь. Каждого — просчитывал. Не цинично — реалистично. «Никто не бесплатный» — не цинизм, а — аксиома. Как «земля не врёт» у Кузьмича. Разные аксиомы — одна правда.

— Спасибо, Артур.

— Двести кило. Осенью. Не забудь.

— Мясо — святое. Не забуду.

Повесил трубку. Встал. Вышел из кабинета.

— Люся.

— Да, Павел Васильевич?

— Зинаиду Фёдоровну — ко мне. Срочно. И — Нину Степановну.

Люся побежала. По тому, как она побежала (не пошла — побежала), я понял: Люся чувствовала. Деревенский телеграф не передавал содержание фетисовской программы — но передавал настроение. А настроение — было тревожное.

Зинаида Фёдоровна пришла через десять минут — со счётами (разумеется), с папкой (разумеется), с выражением лица, которое означало: «Если кто-то сомневается в моих цифрах — пусть считает сам».

Нина — через пятнадцать. С блокнотом. С ручкой за ухом. С тем самым взглядом — внимательным, оценивающим, — который я знал четыре года и к которому привык, как привыкают к погоде: не контролируешь, но учитываешь.

— Товарищи, — сказал я, закрыв дверь (Люся — за дверью; слышала — наверняка, но — формальность соблюдена), — Фетисов. Областная программа «контроль качества». Проверка — в ноябре. Цели: переработка, подряд, шабашники. Фактически — мы.

Нина — кивнула. Без удивления. Нина удивлялась редко: за тридцать лет в партийной системе она видела достаточно фетисовых, чтобы не удивляться.

— Документация по молочному цеху, — продолжил я. — Нина Степановна, вы проверяли?

— Проверяла. В июле. Всё — чисто. Протокол правления, решение о создании подсобного производства, акт санитарной проверки, виза парторга. Всё — на месте. Всё — с датами, с подписями. Ни одной щели.

— Зинаида Фёдоровна?

— Финансовые документы по молочному цеху — в порядке, — сказала Зинаида Фёдоровна с обидой в голосе, словно вопрос был — личным оскорблением. — Каждая копейка — учтена. Каждая накладная — подписана. Четыре раза пересчитано. Точка.

— Колбасный цех.

Тишина. Короткая — но достаточная, чтобы я понял: вот оно. Щель.

Нина — первая:

— По колбасному цеху — в июле я проверяла. Основные документы — на месте: решение правления, акт о создании подсобного мясоперерабатывающего производства, санитарное заключение. Но… — пауза, — один акт приёмки оборудования — без подписи приёмочной комиссии. Я тогда сказала Лёхе — подписать. Не знаю, подписал ли.

Один акт — без подписи. Мелочь? В нормальной ситуации — да. Мелочь, которую можно закрыть за пять минут: подпись, дата, печать. Но в руках Фетисова — это не мелочь. Это — зацепка. «Оборудование принято без надлежащего оформления» → «Подсобное производство функционирует с нарушением порядка ввода в эксплуатацию» → «Продукция реализуется без полного комплекта разрешительных документов» → акт проверки → служебное расследование → выговор → снятие. Цепочка, которая начинается с одной подписи и заканчивается — должностью.

— Зинаида Фёдоровна? — повторил я.

Зинаида Фёдоровна достала папку. Раскрыла. Перебрала документы — быстро, профессионально, с точностью архивариуса.

— Накладная на оборудование — есть, — говорила она, водя пальцем по строчкам. — Акт списания с Минского комбината — есть. Транспортная накладная — есть. Акт приёмки… — пауза, — … акт приёмки — есть. Но — дата. Дата, Павел Васильевич, — двенадцатое июня. А оборудование поступило — десятого. Разница — два дня. В акте — двенадцатое, в транспортной накладной — десятое. Расхождение.

Расхождение в два дня. Два дня. В «ЮгАгро» — никто бы не заметил. В советской бюрократии — заметят. Потому что расхождение дат в приёмочных документах — это «несоответствие», а «несоответствие» — это «нарушение», а «нарушение» — см. цепочку выше.

— И ещё, — добавила Зинаида Фёдоровна (голос — тише, что для неё означало: сейчас будет неприятное), — расходная накладная на мясо для первой партии колбасы. Мясо закуплено у населения — тридцать килограммов. Накладная — есть. Но — нет акта ветеринарной экспертизы.

— Семёныч? — спросил я.

— Семёныч — осматривал. Я знаю — осматривал. Но — акт не подписал. Забыл. Или — не успел. Мясо пустили в производство без ветеринарного акта.

Два документа. Один — с расхождением дат. Второй — без ветеринарной подписи. Два — из, может быть, двухсот. Один процент. Ничтожный. Но — ровно тот один процент, за который Фетисов — заплатил бы год тишины.

— Исправить, — сказал я. — Сегодня. Всё.

— Дату в акте приёмки — исправить нельзя, — сказала Зинаида Фёдоровна. — Документ — подписан. Исправление — подчистка. Подчистка — хуже, чем расхождение.

Она была права. Исправить подписанный документ — нельзя. Это — подчистка, фальсификация, уголовная статья. Хуже, чем расхождение в два дня. Значит — другой путь.

— Составить дополнительный акт, — сказал я. — «Акт уточнения даты приёмки оборудования». Основание: транспортная задержка, оборудование осмотрено десятого, акт оформлен двенадцатого по факту завершения проверки комплектности. Подпись — Лёха, Василий Степанович (он оборудование проверял), моя. Дата — сегодняшняя. Задним числом — ничего. Уточнение — в текущую дату.

Зинаида Фёдоровна посмотрела на меня. На её лице — профессиональное одобрение: решение чистое, законное, не подкопаешься. Дополнительный акт — стандартная практика, когда обнаружено расхождение. Не подчистка — исправление. Разница — юридическая.

— Сделаю, — сказала она. — Сегодня.

— Ветеринарный акт — Семёныч, — продолжил я. — Нина Степановна, найдите его. Пусть подпишет акт ветеринарной экспертизы мяса — задним числом, июнь. Он осматривал — факт. Акт — формальность, которую забыли оформить. Подпишет — и формальность закрыта.

Нина — кивнула. Без вопросов: задним числом оформлять ветеринарные акты — не преступление, а — бытовая реальность. Семёныч осматривал мясо, это — факт. Акт — бумага, которая этот факт фиксирует. Бумага — опоздала. Теперь — не опоздает.

— И проверьте — всё остальное, — сказал я. — Каждый документ. Каждую подпись. Каждую дату. По молочному, по колбасному, по подряду, по шабашникам. Всё. Сегодня — и завтра. К пятнице — чтобы ни одной щели. Ни одной.

Зинаида Фёдоровна — встала. Счёты — под мышку, папка — в руку. Лицо — решительное, как перед боем. Профессиональная гордость — задета: не потому что ошиблась (ошибся Лёха, не она), а потому что в её бухгалтерии нашлась щель. Этого — не должно было быть. И — больше не будет.

— К пятнице — будет чисто, Павел Васильевич, — сказала она. — Я — гарантирую.

Нина — задержалась. На секунду. Посмотрела на меня.

— Павел Васильевич, — сказала она тихо, — Фетисов — не главная проблема. Фетисов — симптом. Проблема — в том, что мы выросли. Выросли — быстро. Молочный цех, колбасный, подсолнечник, газификация, делегации, «Сельская жизнь». Три года назад — маленький колхоз, который никого не интересовал. Теперь — витрина. Витрину — всегда проверяют.