— Кто написал формулировку? — спросил Сухоруков.

— Я.

— Грамотно, — признал он. И добавил: — Дорохов, если это не выгорит — я не при чём.

— Если выгорит — вы при чём, — ответил я. — Газификация передового хозяйства в вашем районе — это ваш успех, Пётр Андреевич. Ваше ходатайство, ваша инициатива, ваш вклад.

Молчание. Семь секунд. Рекорд. Сухоруков считал. Не деньги — политический капитал. Если получится — он, первый секретарь райкома, «обеспечил газификацию передового хозяйства». Это — строчка в отчёте. Строчка в характеристике. Строчка — которая может перевесить десяток мелких промахов.

— Заявку подготовлю к пятнице, — сказал он. — Приезжай, подпишем.

С заявкой в кармане — точнее, в папке, рядом с двумя копиями, заверенными печатью райисполкома, — я перешёл ко второму уровню.

Область.

В советской бюрократической вертикали область — это узкое горлышко бутылки. Район — пробка, через которую ничего не проходит без области. Москва — горлышко, через которое ничего не проходит без личных связей. Область — то место, где бумага либо ложится в стопку «рассмотреть» (и лежит там до скончания пятилетки), либо — попадает к нужному человеку, который ставит визу и запускает процесс.

Нужный человек — Мельниченко.

Я позвонил ему в среду. Утром — потому что Мельниченко, по моим наблюдениям, был человеком утренним: разговоры до обеда — по делу, после обеда — расслабленнее, рассеяннее. Утренний Мельниченко — это Мельниченко, который принимает решения.

— Василий Григорьевич, — сказал я, — Дорохов. Есть тема.

— Говори, — сказал он. Без предисловий, без «как дела, как посевная». Мельниченко не тратил время на ритуалы.

— Газификация Рассветово. Магистраль — двенадцать километров. Заявка от района — есть. Сухоруков подписал. Нужно — согласование области и выход на Мингазпром.

Пауза. Две секунды. У Мельниченко две секунды — это не «серьёзно?», это — «думаю».

— Дорохов, — сказал он, — ты знаешь, сколько деревень в области хотят газ?

— Знаю, — сказал я. — Триста. Может — пятьсот. Но сколько из них — передовые хозяйства с двумя Знамёнами и докладом в обкоме?

— Немного, — признал Мельниченко.

— Газификация «Рассвета» — это не одолжение колхозу. Это — областная витрина. «Курская область газифицирует передовые хозяйства, создаёт условия для сельских тружеников, выполняет решения партии по развитию сельской инфраструктуры.» Формулировка — для отчёта в ЦК.

Тишина. Четыре секунды. Мельниченко — не Сухоруков; его не нужно было покупать на «это ваш успех». Мельниченко мыслил масштабнее: не личный успех, а — системная логика. Газификация передового хозяйства — аргумент для области. Аргумент, который можно показать Москве: «Вот — наш передовик. Вот — что мы для него делаем. Вот — как мы развиваем село.»

— Заявку пришли мне, — сказал Мельниченко. — Я визирую. Дальше — Мингазпром. Там — сложнее.

— Там — у меня есть ход.

— Какой ход?

— Московский.

Пауза. Секунда.

— Дорохов, — сказал Мельниченко, и в голосе его я услышал то, чего не слышал раньше: любопытство. — Ты — интересный мужик. Ладно. Действуй. Если Мингазпром согласует — область поддержит. Моё слово.

— Спасибо, Василий Григорьевич.

— Не спасибо. Результат. Жду.

Повесил трубку. Два уровня из трёх — пройдены. Район — заявка. Область — виза Мельниченко. Остался — Мингазпром.

Мингазпром — это не Сухоруков и не Мельниченко. Это — Москва. Союзное министерство. Машина, которая перемалывает заявки десятками тысяч в год и выплёвывает ответы, напечатанные на серой бумаге через копирку: «Рассмотрено. Включено в перспективный план на…» — и дата, которая всегда — через пять лет. Всегда.

Пробить эту машину можно двумя способами. Первый — ждать пять лет. Второй — знать человека внутри.

Я знал человека, который знал человека внутри.

— Дорохов! — Артур снял трубку на втором гудке. — Два звонка за два месяца. Ты меня балуешь.

— Артур, — сказал я. — Газ.

— Какой газ?

— Природный. Для деревни. Магистраль — двенадцать километров. Район и область — согласовали. Нужен Мингазпром.

Пауза. Пять секунд. У Артура пять секунд — это не «думаю», это — «перебираю контакты в голове».

— Мингазпром, — повторил он. — Это серьёзно, Дорохов. Это — не сепаратор из Риги.

— Знаю.

— Газ — это не мой профиль. Я — продовольствие, стройматериалы, оборудование. Газ — другая лига.

— Но у тебя есть человек.

Тишина. Три секунды.

— Есть, — сказал Артур. — Мурадов Рустам Бахтиярович. Начальник отдела перспективного планирования Мингазпрома. Бывший однокурсник — Плехановский, семьдесят второй год выпуска. Мы с ним каждый Новый год перезваниваемся. Хороший человек. Умный.

— Он может помочь?

— Может — вопрос. Захочет — другой вопрос. Мурадов — человек осторожный. Чиновник до мозга костей, но — порядочный. За взятку не сделает. За просьбу однокурсника — может. Если просьба — не бредовая.

— Просьба — не бредовая, — сказал я. — Передовое хозяйство, два Знамени, доклад в обкоме, виза областного завотделом сельского хозяйства. Двенадцать километров от магистрали. Техническая осуществимость — стопроцентная. Это не «проведите газ в тайгу», это — «подключите деревню, которая стоит рядом с трубой».

— Звучит разумно, — согласился Артур. — Ладно. Я позвоню Рустаму. Расскажу. Если он заинтересуется — дам тебе его телефон. Если нет — придумаем что-нибудь другое.

— Артур.

— Что?

— Спасибо.

— Дорохов, — сказал он, и в голосе появился тот тёплый оттенок, который у Артура означал, что шутка — серьёзная, — ты знаешь, сколько мне должен? Мясо за сепаратор. Мясо за маслобойку. Теперь — газ. Скоро я тебе весь колхоз на бартер выставлю.

— Если газ проведём — с меня баран, — сказал я.

— Целый баран?

— Целый.

— Договорились. Жди звонка.

Артур перезвонил через четыре дня.

Мурадов — заинтересовался. Не «согласился» — заинтересовался. Разница принципиальная: согласие — это решение, а интерес — это открытая дверь, в которую ещё нужно войти с правильными аргументами.

— Он говорит: пришли документы, — передал Артур. — Заявку, визу области, технико-экономическое обоснование.

— Технико-экономическое обоснование? — переспросил я.

— ТЭО. Расчёт стоимости подключения, длина отвода, потребление, сроки, окупаемость. Мингазпром без ТЭО — как армия без приказа: не двигается.

ТЭО. В «ЮгАгро» я писал ТЭО каждый квартал — для инвесторов, для банков, для совета директоров. Формат знакомый: описание проекта, затраты, доходы, срок окупаемости, NPV, IRR. Только вместо NPV и IRR — «социально-экономический эффект газификации передового сельскохозяйственного предприятия».

Язык другой. Суть — та же.

Я сел за стол и начал писать. Два дня — вечерами, после работы, при свете настольной лампы (той самой, которая стояла в кабинете с первого дня и жужжала, как престарелый шмель). Крюков помог с цифрами по расходу топлива на сушилки и хранилища. Зинаида Фёдоровна — с финансовыми данными. Нина — с формулировками: «Павел Васильевич, нельзя написать 'экономическая целесообразность". Напишите 'в соответствии с решениями XXVI съезда КПСС о развитии сельской инфраструктуры"».

Нина — бесценна. Она знала язык системы так, как я знал язык бизнес-презентаций: где поставить запятую, какое слово — обязательно, какое — лучше не писать, потому что вызовет вопросы. «В соответствии с решениями съезда» — магическая формула, которая превращала любой документ из просьбы в политическое действие. Ты не просишь газ — ты выполняешь решения партии. Разница — колоссальная.

ТЭО получилось на восемнадцать страниц. Три дня назад я не умел писать ТЭО по советскому формату. Теперь — умел. Адаптивность — мой главный навык. В прошлой жизни адаптировался к корпоративным презентациям, в этой — к советскому бюрократическому дискурсу. Принцип тот же: говори на языке, который понимает тот, кому ты говоришь.