Грустно. И — красиво. Одновременно.

Продовольственная база — на окраине Москвы, в промзоне, за бетонным забором. Огромный комплекс: склады, холодильники, рампы для разгрузки. Наш рефрижератор — уже здесь, среди десятков других: из Краснодара, из Ставрополья, из Ростова, из Белоруссии. Конвейер. Олимпийская логистическая машина — работала.

Артур — провёл меня внутрь. Он здесь — как рыба в воде: каждый начальник склада — по имени, каждый экспедитор — за руку, каждый охранник — кивок.

— Вот, — он показал на рампу, где разгружали наш рефрижератор. — Ваше мясо, Дорохов. Курская говядина — для олимпийских атлетов. Звучит?

Звучит. Мясо колхоза «Рассвет», деревня Рассветово, Курская область — на столе олимпийской столовой. Абсурд? Нет — система. Система, которая при всех своих идиотизмах умела одно: мобилизовать. Когда нужно было — собирала ресурсы со всей страны, как гигантский пылесос, и направляла в одну точку. Олимпиада — точка. «Рассвет» — одна из тысяч песчинок, которые создавали эту точку.

Документы — подписаны. Акт приёмки — штамп, подпись, дата. Качество — проверено (ветконтроль, сортность — всё по спецификации). Оплата — через Госбанк, безналичная, на счёт колхоза. Деньги — небольшие (государственные закупочные цены — ниже рыночных раза в три), но — статус. «Рассвет» — олимпийский поставщик. Строчка в отчёте, которая стоила дороже денег.

Лёха — координировал вторую и третью отгрузку из Рассветово. По телефону, из правления, с ведомостями и накладными. Справлялся. Не просто справлялся — делал хорошо. Третье «боевое задание» (после назначения кладовщиком и проверки ОБХСС) — и уже без дрожи в руках. Карандаш за ухом, чистая рубашка, голос по телефону — уверенный: «Да, подтверждаю. Накладная номер… Вес нетто… Температура…» Мальчик, который мямлил «я ж не умею», — стал мужиком, который говорил «подтверждаю». Эволюция — впечатляющая.

Вечером — у Артура дома. Впервые.

Двухкомнатная в Черёмушках — типовая хрущёвка, пятый этаж, без лифта. Подъезд — тёмный, с запахом кошек и хлорки. Квартира — маленькая, но — уютная. Уютная по-армянски: ковёр на стене (настоящий, ручной работы, из Еревана), фотографии — на стене, на комоде, на полке. Семья. Родители — старые, в Ереване. Свадьба — чёрно-белая, молодой Артур и молодая Ирина, оба — счастливые. Нарине — дочь, студентка, на фотографии — десять лет, с бантом и улыбкой, которая была точной копией отцовской.

Ирина — жена. Русская, сорок лет, тихая, домашняя. Встретила — стол накрыт: долма, лаваш, зелень, сыр, вино. «Павел Васильевич, Артур столько рассказывал — я как будто вас знаю.» Тёплая, настоящая, без московского лоска — из тех женщин, которые делают дом — домом.

Нарине — не было: на даче у подруги, за городом. «Умница, — сказал Артур. — Биофак МГУ. Будет учёным. Или — уедет. Из этой страны умные — уезжают.» Сказал тихо, чтобы Ирина не слышала. Я — услышал. И — не прокомментировал. Потому что через десять лет — уедут. Многие. И Нарине — может быть.

За столом — разговор. Не деловой — человеческий. Артур — другой, чем в ресторане и на базе. Домашний. Без хитрой улыбки, без золотых зубов напоказ — просто мужик за столом, с вином, с женой, с фотографиями на стене. Одинокий — при всей Москве, при тысячах контактов, при телефонной книжке толщиной с кирпич. Одинокий — потому что армянин в Москве.

— Дорохов, — сказал он, когда Ирина ушла мыть посуду (отказалась от помощи — «я быстро, вы сидите»). — Знаешь, чего мне не хватает?

— Чего?

— Места. Не квартиры — места. Места, куда можно приехать и быть собой. Не «Артур из Моссовета», не «Артур-решальщик», не «Артур, которому все звонят» — просто Артур. Гургенович. Мкртчян. Из Еревана. Который любит долму, вино и когда тихо.

Он посмотрел на меня. Грустные глаза — ещё грустнее, чем обычно.

— Ты приглашал в Рассветово. Серьёзно?

— Серьёзно.

— Тогда — приеду. Осенью. После Олимпиады, после суеты. Приеду — и… ничего не буду делать. Просто — сидеть. На крыльце. Смотреть на поля. Пить чай. Или вино. И — молчать. Можно?

— Можно, — сказал я. — На крыльце — место есть. И чай — есть. И тишина.

Он улыбнулся. Не хитро — тепло. По-настоящему. Улыбка человека, который нашёл — не партнёра, не контакт, не «полезного знакомого» — а друга. Может быть. Если я — не подведу.

— Дорохов, — сказал Артур. — Ты — настоящий. Я это чувствую. Не объясню — чувствую. Двадцать лет в Москве — научился отличать. Настоящих — мало. Ты — из них.

Я мог бы сказать: «Спасибо.» Мог бы — промолчать. Сказал:

— Артур. Ты тоже.

Он кивнул. Налил вина — себе. Мне — чай. Чокнулись.

Странная дружба. Армянин-решальщик из Моссовета и попаданец-председатель из Курской области. В нормальном мире — не пересеклись бы никогда. Но — мир был ненормальный. Советский. Олимпийский. Дефицитный. И — именно поэтому — нужный. Потому что в мире дефицита главный дефицит — не цемент, не мясо, не кирпич. Главный дефицит — доверие. И — мы его нашли. Оба.

Девятнадцатое июля. Открытие Олимпиады.

Я смотрел по телевизору — в Артуровой квартире, на маленьком «Рубине» (цветном — привилегия московская). Лужники. Парад атлетов. Сборная СССР — в белом, строем, красивые, молодые. Трибуны — полные. Флаги — не всех стран (шестьдесят пять — отсутствовали), но — достаточно, чтобы выглядело внушительно.

Брежнев — на трибуне. Я видел его — крупным планом, когда камера наехала. Старый, тяжёлый, с бровями, которые жили собственной жизнью. «Объявляю XXII Олимпийские игры открытыми» — с трудом, по бумажке, растягивая слова. Через два года — умрёт. Я знал. Он — не знал. Никто в этой стране не знал, кроме меня.

Послезнание. Снова — послезнание. Смотреть на живого Брежнева и знать, что ему осталось два года. Смотреть на Олимпиаду и знать, что через четыре года — ответный бойкот. Смотреть на счастливых людей на улицах и знать, что через одиннадцать лет — не будет ни страны, ни улиц (в смысле — будут, но другие, с другими названиями и другими флагами).

Но — сейчас. Сейчас — Олимпиада. Сейчас — праздник. Сейчас — Мишка (медведь, не мой Мишка) улыбается на плакатах. И — люди улыбаются в ответ.

Артур сидел рядом. Смотрел. Молчал. Ирина — принесла чай и бутерброды (с олимпийским сервелатом — «Артур достал, три часа в очереди стоял», — «Ира, не три, а полтора, не преувеличивай»).

— Красиво, — сказал Артур. Тем же тоном, что и я — утром, на Ленинском.

— Красиво, — согласился я.

— И — грустно. Потому что — последний раз. Чувствую — последний раз, когда эта страна ещё может… показать. Дальше — не сможет.

Он не знал будущего. Но — чувствовал. Интуиция человека, который двадцать лет жил в центре системы и видел, как она работает — всё медленнее, всё хуже, всё тяжелее. Не аналитика — чутьё.

Я молчал. Потому что — он был прав. И — сказать об этом не мог.

На экране — олимпийский огонь. Яркий, живой, на фоне московского неба. Через три недели — погаснет. Через два года — умрёт Брежнев. Через пять — Чернобыль. Через одиннадцать — красный флаг над Кремлём спустят в последний раз.

Но — сейчас. Огонь горит. Люди — улыбаются. Мясо из «Рассвета» — на олимпийских столах.

На следующий день я уехал. Поезд на Курск. Плацкарт. Чай в подстаканнике. За окном — Подмосковье, Тула, Орёл, родные просторы. В портфеле — подписанные документы по второй и третьей партии поставок, новый список материалов от Артура (стекло и двери для коровника — «через неделю, с подмосковного завода»), и — ощущение.

Ощущение — не в документах. В голове. В сердце, если угодно, хотя сердце — плохой инструмент для председателя колхоза.

Ощущение, что мир — расширился. Полтора года назад мой мир — палата районной больницы, потом — деревня, потом — район. Теперь — Москва. Олимпиада. Продовольственная база. Моссовет. Артур, который знает всех. Система, которую можно использовать — если знать, как.

И — ощущение, что времени мало. Не для посевной, не для коровника — для всего. Олимпиада — последний праздник большой страны. Дальше — Брежнев умрёт, и начнётся тот медленный, мучительный распад, который в учебниках назовут «стагнацией», а люди — «когда всё покатилось». У меня — может быть, пять лет до перестройки. Пять лет, чтобы подготовить «Рассвет» к миру, который изменится.