Злоба была не утренняя — утренняя давно стала фоном, как шум мотора, к которому привыкаешь. Злоба была конкретная, адресная, с именем и фамилией: Дорохов Павел Васильевич, председатель колхоза «Рассвет», сукин сын.

Хрящев сел на кровати. Жена — Лидия, толстая, тихая, привыкшая за тридцать лет не замечать ни его храпа, ни его настроения — спала, повернувшись к стене. Половицы скрипнули под его весом — сто двенадцать килограммов при росте метр семьдесят пять, и каждый из этих килограммов сейчас хотел одного: чтобы Дорохов провалился.

Он прошёл в кухню. Налил воды из чайника — холодной, со вчерашнего вечера. Выпил стоя, у окна. За окном — двор «Зари коммунизма»: контора, склад, мехдвор. Его хозяйство. Шестнадцать лет — его.

Три тысячи гектаров. Пятьсот голов крупного рогатого скота. Три фермы. Сто восемьдесят работников. На бумаге — крепкий середняк. На бумаге — потому что бумага в советской экономике значила больше, чем реальность. Бумага — это отчёты, которые шли в район, из района — в область, из области — в Москву. И на каждом этапе бумага становилась чуть красивее, цифры — чуть круглее, показатели — чуть выше. Система. Все так делали. Все. И Хрящев делал — шестнадцать лет, привычно, аккуратно, с помощью правильных людей.

Правильные люди — это Рогов из райпотребсоюза, через которого шла «левая» продукция: мясо, молоко, овощи — по документам списанные на «естественную убыль», в реальности — на рынок, за наличные, мимо кассы. Небольшие суммы — Хрящев не жадничал. Не как эти воротилы из южных республик, которые ворочали миллионами. Нет — скромненько, по-русски: пятьдесят-семьдесят рублей в месяц сверх зарплаты, подарки к праздникам, дефицитные продукты для нужных людей. Система. Все так делали.

Правильные люди — это Фетисов Виктор Николаевич, замзав сельхозотделом обкома КПСС. Однокашник по областной партийной школе, выпуск пятьдесят восьмого года. Однокашник — это в советской системе связь крепче родственной: вместе учились, вместе пили, вместе сдавали экзамены по марксизму-ленинизму (списывая друг у друга). Через Фетисова — защита от проверок: «Геннадий, к тебе едут из ОБХСС — подчисти склад». Через Фетисова — дополнительные фонды: «Гена, тебе выделили двадцать тонн селитры сверх лимита — распишись». Через Фетисова — награды: Почётная грамота обкома (1974), благодарность Министерства сельского хозяйства (1977), золотые часы «за трудовые заслуги» — те самые, на левом запястье, которые Хрящев носил не снимая, даже в бане.

Шестнадцать лет эта система работала безотказно. «Заря коммунизма» — на хорошем счету. Хрящев — на хорошем счету. Район доволен. Область не трогает. Жизнь.

А потом появился Дорохов.

Хрящев скрипнул зубами. Налил ещё воды. Выпил.

Год назад Дорохов был никем. Пьяный председатель разваливающегося колхозика на тысячу шестьсот гектаров, который десять лет подряд не мог выполнить план. Инсульт. Больница. Все думали — спишут. Пришлют нового из района, молодого, послушного. И «Рассвет» — как был, так и останется: серая масса, на фоне которой «Заря» выглядит прилично.

Но Дорохов не списался. Дорохов вышел из больницы и — что-то сделал. Что именно — Хрящев до конца не понимал. Бросил пить — ладно, бывает. Починил тракторы — ну, молодец. Но потом — бригадный подряд, какие-то «бартеры» с военными, засуха, которую «Рассвет» пережил, а «Заря» — нет (у «Зари» урожайность упала до семнадцати — без приписок, реальные семнадцать, — а у Дорохова двадцать восемь центнеров у Кузьмича). Потом — статья в газете. '«Рассвет" после грозы» — Хрящев прочитал её три раза и каждый раз чувствовал, как поднимается давление. Потом — Красное Знамя. «Рассвету». Не «Заре». «Рассвету».

Шестнадцать лет Хрящев был лучшим в районе. По бумагам — но в советской системе бумаги и есть реальность. А теперь — аутсайдер. На районном совещании в октябре Сухоруков поставил «Рассвет» первым в докладе. Первым. «Заря» — четвёртой. Четвёртой! После двух колхозов, которые Хрящев привык считать ниже себя.

Это было не обидно. Обида — слово для слабых. Это было — опасно. Потому что в советской системе место в иерархии — это не просто честь. Это — фонды. Это — техника. Это — защита. Если ты первый — тебе дают. Если ты четвёртый — у тебя забирают и дают первому. Простая арифметика власти, которую Хрящев понимал нутром, без всяких экономических теорий.

Дорохов забирал его место. И — его ресурсы. И — его будущее.

Хрящев допил воду. Поставил стакан. Посмотрел на золотые часы: шесть утра. Рабочий день начинался в семь, но Хрящев всегда приходил раньше — не из трудолюбия, а из привычки: когда ты в конторе первый, ты контролируешь, кто пришёл вовремя, а кто — нет. Контроль через присутствие. Единственный метод управления, который Хрящев освоил за шестнадцать лет.

Оделся. Костюм — добротный, серый, сидящий мешком на грузной фигуре. Зимнее пальто — чёрное, с воротником из каракуля (подарок Рогова). Вышел.

Утро — ноябрьское, тёмное, злое. Грязь под ногами — «Заря» стояла в низине, и осенью двор превращался в болото. Хрящев чертыхнулся, наступив в лужу. Ботинки — новые, купленные в Курске, — тут же промокли. Ещё одно раздражение в копилку.

В конторе — пусто. Секретарша придёт в семь. Бухгалтер — в полвосьмого, если не проспит. Агроном — когда бог пошлёт: Петренко, его агроном, был из породы тихих неудачников, которые делают ровно столько, сколько нужно, чтобы не уволили, и ни граммом больше. За шестнадцать лет Хрящев не вложил в своего агронома ни капли того, что Дорохов — по слухам — вложил в Крюкова. Зачем? Агроном — исполнитель. Скажут «сеять» — посеет. Скажут «пахать» — вспашет. Думать ему не за что — для этого есть председатель.

Хрящев сел за стол. На столе — бумаги: отчёт за третий квартал, ведомости, накладные. Всё — аккуратно, как положено. Рогов — надёжный человек, следы заметает чисто. Приписки — в пределах разумного: плюс пять-семь процентов к реальным цифрам. Не двадцать, не тридцать — чтобы при проверке можно было списать на «ошибку подсчёта» или «объективные причины расхождения». Искусство. Шестнадцать лет практики.

Но — семьдесят два процента плана. Даже с приписками — семьдесят два. А у Дорохова — сто двенадцать. Без приписок. Это — разрыв, который не объяснишь ни погодой, ни техникой, ни «объективными причинами». Это — разрыв, который видит район. Видит область. И — спрашивает. Пока тихо. Пока — «Геннадий Фёдорович, что у вас с показателями?» Завтра — громче.

Хрящев открыл ящик стола. Достал бутылку — коньяк, армянский, три звезды, подарок Рогова. Плеснул в стакан — немного, на два пальца. В шесть утра — рановато. Но — можно. Он же председатель. Кто ему скажет?

Выпил. Тепло пошло по горлу, разлилось по груди. Злоба — не ушла, но — притупилась. Превратилась из горячей в холодную. А холодная злоба — рабочая. С ней можно думать.

Дорохов. Что с ним делать?

Вариант первый: ничего. Подождать. Может, сам сломается. Встречный план — штука жёсткая, двадцать процентов сверху — это не шутка. Может, не потянет. Может, погода подведёт. Может, техника сломается. Может — мало ли.

Нет. Ждать — глупо. Дорохов за год показал, что он не из тех, кто ломается. Какой-то другой стал после инсульта — это все заметили. Жёстче, быстрее, злее. Нет, не злее — расчётливее. Как будто знает что-то, чего другие не знают. Мужики из «Рассвета», которых Хрящев расспрашивал через знакомых, говорили одно и то же: «Палваслич — мужик. Сказал — сделал.» А когда деревенские мужики так говорят о председателе — значит, председатель настоящий.

Вариант второй: ослабить. Как? Забрать людей. В деревне — дефицит кадров, каждый тракторист на счету. Если переманить одного-двух — Дорохову будет больно. Особенно сейчас, перед посевной, когда руки нужны позарез.

Хрящев допил коньяк. Поставил стакан. Достал из кармана записную книжку — маленькую, засаленную, с номерами телефонов и заметками, написанными карандашом. Нашёл нужную страницу.

Серёга. Серёга Рябов, тракторист из бригады Кузьмича. Двадцать пять лет, неженатый, живёт с матерью в старом доме на краю Рассветова. Хороший тракторист — это Хрящев знал от своих, которые пересекались с рассветовскими на районной рембазе. Молодой, без корней, без семьи — значит, мобильный. Значит — уязвимый.