Зуев смотрел на меня. Молча. Серые глаза — не мигали.

— Ты, председатель, — сказал он наконец, — после удара, говорят, поумнел. — Пауза. — Не врут.

Я не улыбнулся. В переговорах — не улыбаться, пока не ударили по рукам. Правило из «ЮгАгро», работающее в любом веке.

— Значит так, — Зуев поставил чашку. Голос — деловой, командный. — Продукты — нужны. Семьи офицерские — замучились ездить за тридцать километров. Солдатам — тоже не помешает нормальная еда. Ремонтную базу — дам. Но — с условиями. Первое: мои люди — мои. Работают в свободное от службы время, по графику, который утверждаю я. Второе: запчасти армейские — списываю по своим каналам, это моя головная боль, не твоя. Третье: никаких денег. Никаких. Ни рубля ни в одну сторону. Только натуральный обмен. Мясо за железо. Молоко за работу. Ясно?

— Ясно, товарищ полковник.

— И последнее. — Он чуть наклонился вперёд. — Если кто-то — район, область, кто угодно — начнёт задавать вопросы, у тебя есть договор о шефстве. У меня — тоже. Всё — в рамках. Но если ты меня подставишь, Дорохов… — он не закончил фразу. Не нужно было.

— Не подставлю, — сказал я. — Слово.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом — протянул руку. Рукопожатие — крепкое. Короткое. Сделка.

— Пойдём, — сказал он, вставая. — Покажу тебе рембазу. И познакомлю с Сидоренко. Он у меня — Левша. Только — в погонах.

Ремонтная база воинской части 12458 — ангар. Огромный, длинный, с бетонным полом, с воротами, в которые влезал танк (и, судя по маслянистым пятнам на полу, влезал регулярно). Свет — лампы дневного освещения, яркие, ровные. Запах — солярка, масло, металл, сварка.

И — инструменты. Станки. Оборудование.

Я не механик. Я — менеджер. Но даже я понимал: то, что стояло в этом ангаре, было — другой мир по сравнению с мастерской Василия Степановича. Там — один верстак, тиски, молоток и «руки золотые, но без запчастей чинить нечем». Здесь — токарный станок (ДИП-300, я прочитал на табличке), фрезерный, сверлильный, сварочный аппарат (два!), гидравлический пресс, стеллажи с инструментом (рожковые ключи, накидные, торцевые — полный набор, не то что у Василия Степановича, где половина — самодельные). И — запчасти. На стеллажах, в ящиках, подписанные: подшипники, шестерни, валы, прокладки, ремни.

Армия. Советская армия, которая могла не иметь нормальной еды в столовой, но имела лучшее в стране техническое оснащение. Потому что приоритеты — ракеты, танки, оружие. Еда — потом.

— Ну что, — сказал Зуев, наблюдая мою реакцию (и, видимо, наслаждаясь ею), — впечатляет?

— Впечатляет, — признал я.

— Сидоренко!

Из-за станка вышел человек. Крепкий, среднего роста, лет сорока, в промасленном комбинезоне и берете (сдвинутом на затылок — неуставно, но в мастерской — кто считает). Руки — как у Василия Степановича: в несмываемом масле, с мозолями, с въевшейся металлической пылью. Лицо — широкое, добродушное, с хитринкой.

— Старший прапорщик Сидоренко, — представил Зуев. — Начальник ремонтной базы. Починит всё, что движется. И половину того, что не движется.

— Здравия желаю, — Сидоренко пожал мне руку. — Вы — тот председатель, у которого тракторы мертвы?

— Три мёртвых, — подтвердил я. — Два ДТ-75 и МТЗ-50.

— Что с ними?

— Первый ДТ-75 — коробка передач. Шестерни, подшипники, вал погнут. Второй — блок цилиндров, трещина. МТЗ-50 — подшипники коленвала, кольца, прокладка головки.

Сидоренко слушал — и глаза его загорались. Буквально. Как у Крюкова, когда я спросил про севооборот. Как у Семёныча, когда он вошёл на свиноферму. Профессионалы — одинаковы в любом веке: дай им задачу по профилю — и они оживают.

— ДТ-75, коробка, — он начал загибать пальцы. — Шестерни — выточу. Токарный вон стоит, скучает. Подшипники — есть, армейские, 308-е и 309-е, подойдут. Вал — выправить на прессе, у меня — шестнадцать тонн, хватит. За неделю — подниму.

— А блок цилиндров? — спросил я. — На втором?

Сидоренко поморщился.

— Блок — хуже. Трещина — если небольшая — заварю аргоном. Есть аргонный аппарат, привезли из Тулы. Но — надо смотреть. Если трещина пошла в глубину — блок под замену, и тут я — бессилен.

— А МТЗ-50?

— МТЗ-50? — он хмыкнул. — Да я эти «беларуси» во сне перебираю. Коленвал, кольца, прокладка — мелочи. Два дня. Привозите.

Два дня. Одна неделя. Может быть — ещё одна. Из трёх мёртвых тракторов — минимум два можно воскресить. В мастерской Василия Степановича — на это ушли бы месяцы. Или — не ушли бы: без станков, без запчастей — ушли бы годы. Или — никогда.

— Когда привозить? — спросил я.

— А когда дадите? — Сидоренко посмотрел на Зуева. Зуев кивнул.

— Завтра, — сказал я. — Первый — ДТ-75. Василий Степанович приведёт.

— Жду, — Сидоренко потёр руки — и это был жест не хозяина, а мастера, которому дали работу.

Зуев пригласил на обед. Не по протоколу — по-человечески: «Пойдём, Дорохов, пожрём. Офицерская столовая — не ресторан, но каша горячая.»

Офицерская столовая — зал на тридцать мест, скатерти, графины с компотом, раздача. Каша — гречневая, с мясом (тушёнка, но разогретая честно). Хлеб — белый, армейский, свежий. Компот — из сухофруктов. Не ресторан — но честная еда, и после морозного утра на рембазе — отличная.

Ели молча (военная привычка — за едой не разговаривают). Потом — в кабинет. Зуев достал бутылку коньяка. Армянский, три звезды. Два стакана.

— За знакомство, — сказал он.

— Не могу, товарищ полковник. После инсульта — запрещено. Чай — если можно.

Зуев посмотрел на меня. С уважением — не с жалостью. В армии «не пью» — не слабость. «Не пью после ранения» — и вовсе заслуга.

— Тогда — чай, — налил из термоса. Себе — коньяк. Рюмку, не стакан: офицер, который пьёт коньяк рюмками в рабочий день — не алкоголик, а ритуал.

— Ну, Дорохов, — сказал он, отпив, — расскажи. Что у тебя за колхоз? Мне замполит говорил — «крепкий середняк». А ты — приехал тракторы чинить. У «крепкого середняка» тракторы не дохнут.

— Тракторы — дохнут у всех, — сказал я. — Но у нас — особенно. Семь единиц, из них три — мертвы. Было. Теперь — будет лучше. Благодаря вам.

— Благодаря Сидоренко, — поправил Зуев. — Я — только разрешил. Сидоренко — сделает. Мужик — золото. Двадцать лет на рембазе, руки — как сканер. Посмотрит на двигатель — и скажет, что сломано, без диагностики.

Помолчали. Чай — горячий, крепкий. За окном — сосны, снег, казарма, солдат с метлой (подметает расчищенную дорожку — зачем подметать расчищенное? — армия).

— Ты сам-то, Дорохов, — Зуев откинулся на стуле, — откуда такой… деловой? Мне про тебя рассказывали — другое. Что пил. Что матерился. Что колхоз — по остаточному принципу. А тут — приезжает, предложение, вырезки из газет, постановление Совмина, пункт четырнадцать. Что случилось?

— Инсульт, — сказал я. Стандартный ответ. Работающий.

— Инсульт, — повторил Зуев. — Хм. У меня зам по тылу — тоже после инсульта. Только он — не поумнел, а наоборот. — Усмехнулся. — Видимо, инсульты бывают разные.

— Бывают.

Помолчали. Зуев — не из тех, кто заполняет паузы. Военный. Паузы — нормальны. В паузах — думают.

— Я, Дорохов, двадцать пять лет в армии, — заговорил он. — Был в Германии — видел, как немцы живут. Был во Вьетнаме — видел, как вьетнамцы воюют. Был в Монголии — видел, как монголы пасут. Везде — люди. Везде — одно и то же: кто работает — живёт, кто не работает — выживает. Система — вторична. Первичны — люди. Если человек хочет работать и ему не мешают — он горы свернёт. Если мешают — он ляжет и будет ждать, пока мешать перестанут.

— Согласен, — сказал я.

— Ты, я смотрю, — не мешаешь, — сказал Зуев. — Это — редкость. Для председателя.

— Стараюсь.

— Старайся. — Он допил коньяк. Поставил рюмку. — И вот что, Дорохов. Мне — продукты. Тебе — ремонт. Это — дело. Но если ещё что нужно — не стесняйся. Я — мужик простой. Если могу помочь — помогу. Если не могу — скажу прямо. Без этого… — он сделал жест рукой, изображая что-то извилистое, — партийного лизоблюдства.