— А-а, Дорохов… Как здоровье-то? Слышал — удар?

— Оклемался. Слушай, Иванцов, мне нужна противорожистая сыворотка. Срочно. Пятьдесят — сто доз. И пенициллин. Рожа на ферме — ранняя стадия, но ждать нельзя.

— Ох… — вздох. — Дорохов, ну ты же знаешь, как у нас. Сыворотка — дефицит. У меня на складе — двадцать доз, и те — для района, на случай эпидемии…

— Двадцать — беру. Остальное — где?

— Область. Курская облветстанция. Там — должно быть. Но нужна заявка, и… ну, ты понимаешь.

— Понимаю. Кто в облветстанции решает?

— Полякова. Нина Ивановна. Строгая тётка, но… если от Сухорукова — может пойти навстречу.

— Телефон?

Он продиктовал.

Второй звонок — Полякова, Курская облветстанция. Голос — действительно строгий, преподавательский.

— Полякова.

— Здравствуйте, Нина Ивановна. Дорохов, председатель колхоза «Рассвет», Н-ский район. Звоню по рекомендации Петра Андреевича Сухорукова. — Магическая формула: имя секретаря райкома.

— Слушаю вас.

— Рожа свиней. Шестьсот голов. Ранняя стадия. Мне нужна сыворотка — восемьдесят доз, и пенициллин — курсовая доза на сорок голов. Срочно. Через три дня может быть поздно.

Пауза.

— Дорохов… У нас — план распределения. Внеплановые отпуски — только по решению начальника управления. А он — в командировке до среды.

— Нина Ивановна, — сказал я, и голос мой стал тем самым голосом, которым я в «ЮгАгро» разговаривал с банками, когда нужен был кредит вчера, а не через месяц, — к среде — у меня будет не ранняя стадия, а эпидемия. Эпидемия рожи — это карантин на весь район. Это — доклад в область. Это — вопросы: почему не предотвратили, кто виноват. Я — доложу, что обращался. С датой и временем. И что мне — отказали.

Тишина. Долгая.

— Значит так, — сказала Полякова. Голос — изменился. Стал деловым. — Восемьдесят доз я вам выделю. Но — под вашу заявку, оформите задним числом, с подписью и печатью. Пенициллин — есть, отпущу. Когда приедете?

— Завтра утром.

— Жду.

Третий звонок — Сухорукову. Не по прямой связи — через секретаршу. Секретарша соединила — видимо, слово «рожа» и «шестьсот голов» подействовало.

— Дорохов, ты что, только из больницы — и уже проблемы?

— Пётр Андреевич, рожа на свиноферме. Я контролирую ситуацию, но мне нужна ваша поддержка — я сослался на вас при звонке в облветстанцию. Сыворотку дают. Прошу прикрыть — на случай, если начнутся вопросы по внеплановому отпуску лекарств.

— Прикрою, — сказал Сухоруков. Без паузы. Первый секретарь райкома — не дурак: эпидемия рожи в его районе — это его проблема, его отчёт, его голова. — Но, Дорохов, — чтоб стадо было в порядке. Ясно?

— Яснее некуда, Пётр Андреевич.

— Ну и давай. Выздоравливай.

Повесил трубку. Посидел. Выдохнул.

Три звонка. Полтора часа. В 2024-м — три клика в онлайн-аптеке. Здесь — три звонка, три имени, три «рекомендации», и на каждом этапе — могло не получиться. Могло — не быть сыворотки. Могла — не ответить Полякова. Мог — не прикрыть Сухоруков. Советская система снабжения — это казино, в котором ты играешь не на деньги, а на связи, и выигрывает тот, кто знает правильные имена.

Записная книжка «прежнего» Дорохова лежала на столе. Засаленная, разбухшая, с резинкой. Я положил её в карман. Теперь — моя.

Восьмого декабря Толик отвёз меня в Курск. Шестьдесят километров по зимней дороге — два часа в одну сторону. Забрал сыворотку, пенициллин, хлорную известь. Полякова — действительно строгая тётка: проверила документы, заставила расписаться в трёх журналах, предупредила: «Если не поможет — вызывайте эпидбригаду, не тяните.» Я пообещал.

К обеду — были на ферме. Семёныч ждал. Трезвый. Собранный.

И — началось.

Семёныч на работе — это было зрелище. Я видел хороших специалистов: Крюкова с его севооборотом, Василия Степановича с его тракторами, Антонину с её коровами. Но Семёныч — это был другой уровень. Это был профессионал экстра-класса, который пять лет простоял на паузе и теперь — снялся с паузы.

— Петрович! — голос — командный, резкий, совершенно не похожий на вчерашнее хриплое бормотание. — Третий, пятый и седьмой загоны — карантин. Больных — туда. Здоровых — в первый и второй. Кормушки — раздельные. Инвентарь — раздельный. Полы — вычистить, продезинфицировать хлорной известью. Всё. Сейчас.

— Так это… Семёныч, а как я один-то… — начал Петрович.

— Не один. Дорохов — пришлёшь людей?

— Пришлю, — сказал я. — Лёху Фролова и ещё двоих.

— Хорошо. Лёха — на разгрузку и дезинфекцию. Двоих — на перегон здоровых. Мне нужен кипяток — много, вёдрами. И — свет. Нормальный свет, не эту лампочку в сорок ватт.

Я кивнул и пошёл организовывать.

Следующие двое суток Семёныч жил на ферме. Не фигурально — буквально. Спал — на лежанке в подсобке (той самой, где обычно ночевал Петрович), по два-три часа за раз. Остальное время — работал. Осматривал. Колол сыворотку. Колол пенициллин. Изолировал. Дезинфицировал. Мерил температуру — каждой свинье, дважды в день. Вёл записи — аккуратным, разборчивым почерком, в тетради, которую принёс из дома.

Я приезжал утром и вечером. Привозил чай (горячий, в термосе — Валентина заваривала крепкий, без сахара, «как Семёныч любит» — откуда знала?). Привозил еду — хлеб, сало, варёные яйца. Семёныч ел на ходу, запивал чаем, и продолжал.

На третий день — десятого декабря — он вышел из свинарника, снял перчатки, посмотрел на меня и сказал:

— Удержали. Падёж — четыре головы. Могло быть сто восемьдесят. Остальные — на пенициллине, идут на поправку. Карантин — ещё неделю. Потом — вакцинация всего стада. Заявку на вакцину — подашь?

— Подам. Уже звоню.

— Хорошо, — он помолчал. — Дорохов.

— Да?

— Спасибо, — сказал он. И я не понял — за что. За сыворотку? За чай в термосе? За то, что пришёл к нему вчера и не стал читать мораль?

Может быть — за всё. Может быть — за шанс.

После этого — я закрепил. Каждое утро — Толик заезжал за Семёнычем. Каждое утро — Семёныч выходил. Побритый, в чистом свитере, с саквояжем.

Я давал ему задачи — не для контроля, а для смысла. План вакцинации — на всё поголовье, свиньи и КРС. Осмотр молочного стада — Антонина встретила его ворчанием: «Ну наконец-то, а то у меня Зорька третий день кашляет, а я ей что — сама горчичник ставить буду?» Ревизия ветеринарной аптечки — оказалось, что в медпункте есть запасы, о которых никто не знал (наследство Лиды — она была аккуратна и запаслива).

Семёныч ворчал. Ворчал — что холодно, что свинарник — «позор, а не свинарник», что Петрович — «не свинарь, а стихийное бедствие», что лекарств мало, что инструменты тупые, что молодёжь не учится, что район не помогает. Ворчал — и работал. Это было хорошее ворчание. Ворчание человека, которому не всё равно.

Через неделю — побрился. Не просто побрился — побрился начисто, и стало видно лицо: интеллигентное, тонкое, с умными карими глазами. Пятьдесят два года — а без щетины выглядел моложе.

Через две недели — починил калитку. Ту самую, скрипучую. Я заметил, когда приехал утром — калитка не скрипнула. Мелочь. Но — мелочь, которая значила: человек начал возвращаться в свой дом. В свою жизнь. Не в прежнюю — прежняя умерла вместе с Лидой. В новую.

Это не было чудом. Это не было мгновенным исцелением. Семёныч не проснулся однажды утром и не сказал: «Всё, больше не пью.» Он просто — каждое утро — выбирал работу вместо бутылки. День за днём. Шаг за шагом. Как я — каждое утро — выбирал быть Дороховым.

Маленькие шаги. Других не бывает.

Вечером десятого — дома. Валентина — у печки. Катя — спит. Мишка — за занавеской, что-то паяет (канифольный запах — уже привычный, домашний).

Я сел за стол. Открыл блокнот. Зачеркнул: «Свиноферма — красный уровень.» Написал рядом: «Жёлтый. Карантин. Контроль — Семёныч.»

Хорошо.

Но — под записью о свиноферме стояла другая: «Михалыч. Зерно утекает.» И эта запись ждала. Терпеливо, как сам Михалыч — хитрый, осторожный, уверенный, что новый председатель, как и старый, закроет глаза.