Ну вот. Испугалась, бедняжка. Сейчас ещё и шуму поднимет. Я улыбнулся, как можно более мягко, чтобы успокоить девчонку, и, прикрыв дверь, подошёл к столу. Тело ещё ныло от гонки в массажном салоне и горячего душа, принятого у Кирсановых. Рюкзак с кодексом лёг на пол, а я протянул руку Поле.

— Что там?

Она вложила в мою ладонь старенький медальон. Тот, что они с Есеней сделали для меня незадолго до гибели родителей.

— О, а я помню его. Вы подарили мне его на девять лет, кажется. Забавно…

Немного успокоившись, Поля выжидающе посмотрела на меня.

— Садись, — я хлопнул рядом. Она пересела на кровать, придвинувшись поближе.

— И правда, забавно, — негромко начал я. — Сколько лет прошло с тех пор, больше десяти? Родителей уже нет, Есеня пропала, а я прошел через такое, что впору было помереть.

Её тонкие пальчики робко коснулись моей руки. Поля склонила голову, качнув рыжей шевелюрой, и улыбнулась мне.

После всех ужасов и испытаний, у меня остались только воспоминания, медальон и эта неловкая, смешная девчонка. Мой единственный кусочек тепла и уюта из времени, когда всё было хорошо и все были живы.

Мало кто знал, что её судьба могла сложиться совсем иначе. Давным-давно, в тот день, когда отец подобрал её. В памяти снова встал тусклый, грязный сарай работорговца где-то на границе с Польшей, куда мы с отцом пришли после особо жестокого сражения.

— Не выпускай мою руку, Слава.

Сжав большую отцовскую ладонь, я вошел за ним в большой и тёмный сарай, больше похожий на загон для животных. В нос ударила вонь десятков немытых тел, грязи, пота и мочи.

— Все здесь, сударь, — улыбнулся гнилозубой улыбкой хитроватый мужичок с засаленным альва-шокером на поясе. Он обернулся и указал рукой на ряды массивных железных клеток, стоявших по всему сараю.

Это и правда был загон. Но не для коров или лошадей.

Внутри были люди. Десятки, если не сотни. Мужчины и женщины, грязные, побитые, молодые и старые. Они угрюмо смотрели на нас потухшими глазами. При виде отца кто-то бессвязно забормотал, кто-то даже не обратил внимания.

Все до одного были рабами. Живой товар, который из зоны боевых действий, при молчаливом согласии генерал-губернатора, вывозили все, кому не лень. На бедствие стервятниками слетались работорговцы чуть не со всего мира.

— По велению Императора, вы обязаны вернуть нам всех подданных Империи, — непререкаемым тоном заявил отец. Он умел говорить так, словно сталь звенела. Мужичок уважительно покосился на кодекс, свисавший на цепочках с отцовского пояса, и покорно кивнул.

— Я чту закон, сударь. Если среди них есть люди с татуировками граждан, забирайте… по сходной цене.

— Стой здесь, — велел мне отец и начал одну за другой осматривать клетки с людьми. Изредка он поворачивался к мужичку и указывал пальцем на одного или двух человек, которых тот выводил из клеток. Вскоре у входа выстроилась шеренга грязных и немытых рабов. Отец заплатил хозяину ангара за каждого.

— Слухи не врали, с вами можно иметь дело, ваша светлость, — заулыбался работорговец, убирая пухлую пачку купюр, и кивнул на дверь. — А теперь прошу покинуть загон, скоро прибудет ещё один покупатель, и…

— Постой. А это там кто, в углу?

Отец посмотрел на одну из клеток, набитых людьми. Я присмотрелся: в полутьме, среди людских ног на земле виднелся силуэт ребёнка. Мы подошли к клетке, чтобы разглядеть лучше.

На грязной соломе, прижавшись к стенке, сидела девочка. Совсем маленькая, лет пяти, босая и тощая настолько, что одежда висела на ней мешком. Тусклые, серые от пыли волосы спутались, на впалых щеках — ссадины и пятна грязи. Её тонкое платьице превратилось в бурые лохмотья, испятнанные нечистотами. На тонких ручках виднелись следы от верёвки и большие синяки с кровоподтёками. Она безучастно смотрела сквозь прутья решетки. Казалось, жизнь, едва теплившаяся в потускневших глазах, вот-вот покинет щуплое тельце.

— А, эта… — торговец скривился. — Нашли три дня назад в лесу, совсем одну. Ни родителей, ни примет, ничего. Пытались разговорить, ни слова сказать не может, даже не мычит. Немая, похоже. Только пьёт воду и сидит в своём углу.

— И что ты будешь с ней делать?

— Да ничего, — усмехнулся тот. — Такую дохлячку никто не купит, к чему мне такой товар? А помрёт, так вон, в лесочке прикопаем. Мало ли детей на этой войне померло, а сколько ещё помрёт… приюты и так переполнены. А мне обуза ни к чему, и так забот полон рот.

— Вот как, — князь снова посмотрел на ребёнка. — А если я куплю, за сколько продашь?

Торговец сощурился на отца, поблескивая тонким серебряным кольцом. Пожевал губу, обдумывая что-то, и ответил.

— Двести. Серебром.

Отец усмехнулся в ответ.

— Что ж ты, подлец, за неё денег просишь, как за двоих взрослых мужчин? Сам же сказал, тебе она не нужна.

— А ты сам посуди, князь, — расплылся тот, почуяв наживу. — Ежели её отмыть да вычесать, симпатичная будет девчушка. А как подрастёт, хоть в любовницы бери, хоть в доходный дом продай. Да и сейчас, я тебе скажу, есть любители товара, скажем так, помоложе… Ты же понимаешь, о чем я?

Он потёр руки, подмигивая отцу.

— Не возьмёшь ты, так среди знати найдётся охочий до таких вот, как она. Так что, вашсветлость, двести — и по рукам?

Отец смерил его таким взглядом, что даже я невольно съёжился.

— У тебя дети есть, Ходан?

— Неа. Как-то обошла нелегкая стороной, сударь, — он хохотнул. — Видать, не нагулялся ещё.

— А у меня двое. Сын вот, и дочка, — он снова посмотрел на маленькую рабыню. — Есении нужна подруга, чтоб было с кем играть. Да и служанка в доме лишней не будет. Открывай клетку.

Тот быстро достал ключ и, с лязгом и стенанием поржавевшей стали, отпер решетчатую дверь.

Отец вошел — люди перед ним нехотя расступались, не веря своим глазам, — и, взяв девчонку за ладошку, вывел наружу. Дверь в клетку закрылась.

— Эй… эй, князь! — вскричал один из рабов. — Зачем тебе она, возьми меня! Я могу служить, работать, возьми, я!..

— А ну тихо, собака! — гаркнул Ходан, хлестнув по прутьям шокером. — Отошли все!

А отец сел рядом с девчонкой посмотрел ей в глаза.

— Эй. Слышишь меня? Как тебя зовут?

— Она не скажет, — фыркнул Ходан. — Говорю же, девчонка немая. Вы это, князь, заплатите сперва…

Пока отец рассчитывался с работорговцем, я не сводил с неё глаз. Закончив, он подвёл её ко мне и вложил пыльную, грязную ладошку незнакомки в мою руку.

— Пойдём, Слава. Держи её крепче, не выпускай.

Я пошел за ним, косясь на девочку. Она неловко плелась за мной, как ослик на верёвочке. От неё тащило такой вонью,что слезились глаза. Но тепло ладони было таким же, как у отца.

Мне не терпелось спросить, но лишь когда мы вышли за ворота страшной человеческой фермы, я решился.

— Пап, зачем ты её взял?

— У неё нет семьи, сын. Ни один род за неё не заступится.

— И поэтому ты её купил?

— Нет, — он обернулся к нам, касаясь кодекса. — Император дал мне власть не только чтобы карать врагов. Но и защищать тех, кто остался без заступы. Мы здесь воюем не ради земли, а ради людей. И если я не могу защитить одинокую девчонку, зачем тогда такая власть? Понял, сын?

Я помотал головой.

— Ничего, поймёшь, когда подрастёшь, — он взъерошил мои волосы. — А пока запомни, она теперь — часть нашего рода. Такая же, как мама или Есеня. И мы, как мужчины, обязаны их защищать.

Больше отец не сказал ни слова.

Вскоре мы приехали в полевой госпиталь, разбитый на окраине небольшого городка. Войдя следом за отцом, невольно опешил: громадный шатёр был переполнен ранеными, солдатами и простолюдинами. Суетливые медсёстры и врачи в замызганных халатах сновали между ними, и даже мне было понятно, что их катастрофически не хватало обработать раны всем.

— Силаев! — позвал отец своего помощника. К нему подошел взъерошенный, явно не спавший мужчина в смятой рубашке со следами крови на рукаве.