Сестра Моника старалась держаться подальше от чертежей и не вмешиваться в разговоры мужчин, специально отодвинула стул к окну и даже отвернулась от них. Она ничего не нарушала, ведь все еще находилась в комнате и слышала разговоры, но участвовать в них отказывалась. В первые дни герцог еще пытался привлечь ее к беседе, но короткие ответы быстро отбили у него желание продолжать попытки.

Монахиня не желала говорить больше необходимого. Она вообще уподобилась бы сестрам, давшим обет молчания, если бы только это спасло ее от кошмаров.

— Сомнительно, раньше подобных сокращений не встречалось.

Голос имперца звучал как всегда уверенно и ровно, не вызывая желания заткнуть уши. На фоне Джузеппе он казался оплотом спокойствия. И неожиданно Моника поняла, что и раньше пленник никогда не повышал голос, не жаловался, не требовал, не угрожал. Он сохранял самообладание даже в самой плачевной ситуации. В плену, в подземелье, скованный цепями… И если на такое способен еретик, лишенный силы, почему же она не может обрести покой? Неужто его грехи меньше? Или совесть молчит?

Сестра украдкой обернулась, увидев обоих мужчин, склонившихся над толстым дневником в кожаном переплете. Высокий, нескладный изрилионец с длинными руками и ногами, вытянутой шеей и головой, обрамленной кудряшками, походил на цыпленка, впервые покинувшего курятник. Черты лица у него были резкими и неприятными: круглые глаза навыкате, крупные губы, впалые щеки. В противовес ему герцог обладал пропорциональной фигурой и гладкими чертами, а волосы, пусть и подстриженные неровно, всегда зачесывал аккуратно. Его движения были точны и выверены. Он напоминал белого аиста, сосредоточенно выхаживающего по лугу в поисках добычи. И почему-то вовсе не казался слабым.

— Но модель ведь не работает! — восклицание заставило вздрогнуть и поморщиться.

Готовая модель летательного аппарата стояла на столе, собранная из фанеры. Что-то там не ладилось с крыльями. И теперь инженеры спорили, пытаясь разобрать написанное и найти ошибку.

— Возможно, наш изобретатель записал не все, а что-то утаил.

— Или вы неправильно поняли его пометки!

Монахиня снова вздрогнула от боли, пронзившей голову.

— Если бы я все понял неверно, мы бы вообще не собрали модель, — резонно заметил пленник, хмурясь и пытаясь рассмотреть что-то на странице.

— Но вы же сами сказали, что она не полетит в таком виде!

Создатель, как можно издавать столько бесполезного шума?!

За прошедшие пять дней она ни разу не слышала, чтобы Джузеппе предложил что-то дельное. Все, что он говорил, сводилось к упрекам или вопросам, что никак не помогало продвинуться дальше. И оставалось только удивляться терпению пленника.

Сестра Моника бесшумно встала и направилась к мужчинам. Те, занятые спором и изучением страницы дневника, даже не заметили ее приближения. Она заглянула через плечо герцога и увидела знакомый почерк, от которого голова заболела сильнее. Будто на лоб положили что-то тяжелое. Перед глазами встал туман, но монахиня с усилием моргнула и увидела причину спора. Слово на имперском, подчеркнутое уверенной рукой, с приписанной рядом пометкой на изрилионском. Три буквы. Действительно сокращение.

— Оптимально, — слово с трудом протиснулось сквозь сжатое спазмом горло.

— Простите? — пленник обернулся, а бывший студент наконец замолчал, и в комнате стало тихо. — Что вы сказали?

— Оптимально. Это сокращение от слова «оптимально».

— Откуда вы знаете? — снова визгливо зазвучал Джузеппе. — Буквы написаны неразборчиво! Это может быть, что угодно!

Боль в висках и лбу стала настолько невыносимой, что Моника ответила так, как вовсе не собиралась:

— Потому что он всегда так сокращал! Это «оптимально»! Ошибки нет.

— Да откуда вы можете знать?! — возмутился мальчишка, вытаращив на нее глаза, но имперец резко оборвал его, ткнув локтем в бок.

Он хотел что-то спросить, но она больше не могла оставаться в комнате. И ринулась к двери, не видя ничего вокруг. Налетела на стул, ударилась бедром, кажется, опрокинула, потому что раздался грохот. Выскочила в коридор и побежала к лестнице, подобрав подол. Перед глазами все плыло. А в ушах снова звучал голос матери:

— Бьянка, будь послушной! Обещай мне, что будешь послушной! Не задавай вопросов, не спорь, ничего не требуй! Просто будь послушной!

— Я буду послушной! Обещаю! Я буду послушной!

Рыдание сорвалось с губ, и она зажала рот ладонью, едва не упала, запнувшись о подол, кое-как пролетела последние ступеньки и свернула к часовне. Сейчас там никого не должно быть. Никого. Ее никто не тронет.

Глаза жгло, плечи дрожали. А стоило забежать в единственное место, где можно обрести покой, и ноги подогнулись. Моника упала на колени, уперевшись руками в пол и задыхаясь от боли и слез. Сколько лет она не плакала? С тех пор — ни разу. Потому что одаренным милосердием ордена не положено сожалеть о прошлой жизни. А она обещала быть послушной. И была…

Двадцать лет. Восемнадцать. Восемнадцать лет, шесть месяцев и десять дней. Она исполнила обещание. Никогда не задавала вопросы. Не спорила. Не требовала. Даже в тот день…

— Бьянка, сегодня Марко ди Компаньо казнили на площади в Романе, — мать-настоятельница обладала строгим голосом, узким лицом, жестким взглядом и всегда говорила прямо. — Вместе с ним его сыновей. Ты должна написать письмо сестре. Я продиктую.

Лист бумаги и ручка с чернилами на столе. Ровные строчки. Слез нет.

«Дорогая сестра, сегодня я узнала о приведенном в исполнение приговоре нашего отца…»

Франческа вышла замуж за полгода до того дня. Она была беременна и обещала забрать ее, как только родит мужу наследника.

«Милая, мой срок подходит, скоро мы будем вместе. Я уговорю Франко. Он уже почти согласен. Дети не отвечают за грехи родителей, а ты — всего лишь ребенок. Все будет хорошо, только подожди еще немного…»

Мать-настоятельница позволяла читать письма в своем присутствии, а потом сжигала их. Она знала содержание, но ничего не говорила. И когда пришло то письмо, тоже промолчала.

«С прискорбием сообщаю о трагической кончине моей дорогой супруги…»

Франко написал, что сестра умерла от осложнений, вызванных сложными родами. Так сказали всем. И она поверила, потому что не задавала вопросов. А монастырь стал единственным возможным домом. Через шесть лет она приняла постриг и стала сестрой Моникой. Казалось, все осталось в прошлом.

Монахиня подняла взгляд от пола и села на пятки, чтобы увидеть Рассветную звезду. Лицо стало мокрым от слез. Она обняла себя за плечи, сжала до боли, вспоминая хватку матушки в тот вечер. Ее лицо терялось в тенях. Почти стерлось из памяти. Как лица братьев, сестры и отца. Но голос остался. И то ощущение безумного ужаса, нахлынувшего внезапно.

— Собирайся! Немедленно! Ты уезжаешь! — резкие, отрывистые приказы, срывающийся голос. Все это так не походило на матушку, как и неожиданное появление в комнате поздним вечером, что Бьянка испугалась и замерла, не зная, что делать. И дождалась очередного окрика: — Быстрее! Ну же! Одежду для верховой езды!

На сборы не ушло много времени, потом был бег в сад почему-то через ход для слуг. Ночь. Темнота, казавшаяся непроглядной.

— Ты отправишься в монастырь Святой Беатрисы. Их настоятельница моя старая подруга. Она приютит тебя. Но…

Дальше была боль в плечах и то самое обещание, которое она дала, не понимая, что видит матушку в последний раз. А потом дорога. Четверка охранников. Любимая лошадь. Резкие крики в ночи. Оглушительный грохот позади. Отставшие люди. Топот копыт по земле. Запах конского пота.

— Не оборачивайтесь, синьорина! Чтобы не случилось, не оборачивайтесь!

Она не обернулась. Даже когда осталась одна на темной дороге. За спиной остались дом, крики людей, звон стали и ржание лошадей…

Монастырь был близко. Они ездили туда с матушкой и Франческой несколько раз, и Бьянке там не нравилось. Но она обещала.