— Сергей Александрович, а почему вы так поздно возвращаетесь домой? — спросил я его.

— Привычка, — ответил он мне, — я привык работать до допоздна. Когда была жива моя супруга, она долго ругала меня за столь поздные возвращения. Ругала, ругала, а потом привыкла.

Биография генерала Мокеева оказалась чем том схожей с чет то схожей с биографией комиссара Кондратьева из фильма «Рождённая революцией». С той разницей, что он был моложе главного героя героя этого фильма.

В конце нэпа Сергей Александрович приехал в Москву, устроившись работать приказчиком частного магазина. В один день магазин подвергся бандитскому налёту. Тогда он впервые встретился с бандитами и милиционерами. На налёт прибыл легендарный Тыльнер звезда МУРА двадцатых и последующих годов. Он произвёл на Мокеева такое впечатление, что молодой юноша сразу же бросил карьеру приказчика и поступил в милицию. Так началась карьера молодого опера. Ему пришлось поработать с Тыльнером, Араповым (и другими легендами Московскими сыска). Будучи опером он дослужился до подполковника. Мокеев стал бриллиантом московского сыска. Его знали, боялись и уважали все московские бандиты. В годы войны он воевал в Белоруссии в партизанском отряде, освоив диверсионное дело. Закончив войну с двумя орденами Боевого Красного знамени.

Свою будущую супругу он вырвал из рук гопников захотевших изнасиловать молодую девушку. Как и жена Кондратьева она была дворянка и поздним вечером возвращалась из консерватории. Сергей Александрович с юмором рассказывал:

Иду я по переулку — слышу девочка кричит. Я тогда ещё приказчиком работал. Ну кинулся я на крик. Смотрю трое на девочку накинулись, блузку на ней рвут, к стене привалили. Ну я парень крепкий был, раз, раз, раз и раскидал всех троих. Все они хлипкие оказались. Разбежались. До дома проводил. Благо недалеко он оказался. А потом смотрю девочка эта в магазин стала каждый день захаживать. Из дворянок она оказалась. А дворянам бывшим тяжело тогда жилось. От магазина в котором я тогда работал недалеко она жила. Лизой её звали. Мать Юлией. Юлией Гордеевной. В консерватории она училась. Когда я первым раз домой к ним пришёл, то не знал куда и руки деть. У них же манеры, а я деревенский, простой. Ну ничего научился постепенно. Меня Лиза в Филармонию водить начала. Я сначала ничего в этой классической музыке не понимал. А сейчас не оторвёшь. Бах. Бетховен Вагнер это всё моё. Втянула она меня. Простого деревенского парня. А опера! Первый раз в Большой театр пришёл обомлел! Золото, бархат! А тут оркестр увертюру заиграл. А затем вышел мужик в кафтане и запел. Князь Игорь. Я и оторваться всю оперу не мог. Так и влюбился в неё. С тех пор постоянно туда хожу. Правда жена моя покойная больше балет уважала, а я оперу. Честно говоря так и не разабрался я в балете этом. Опера это да! А танец я так и понял. Не берёт меня танец этот, опера цепляет душу, а балет нет. Много мы с ней спорили на эту тему. Она меня и олухом и неучем называла, но я так и не понял балет. Вот так из простого деревенского парня сделала меня Лиза меломаном. Я некоторые арии наизусть выучил, напевал постоянно куски. Кстати и голос у меня неплохой оказался. Не оперный, но неплохой. На до мной в Муре даже посмеивались. И в войну, бывало сидишь возле костра и напеваешь. О дайте, дайте мне свободу, ну и что — то подобное. Сын и дочь у нас родились. Миша в тридцать третьем, а Маша после войны уже в сорок седьмом. Дружно мы с ней жили. Душа в душу. Тёща моя сначала не очень меня приняла, мол неуч, деревенский, но потом ничего, обтесался. Внуков четверо. Вот с Сашей беда такая приключилась.

Вот с этой бедой я и Варвара помогали постепенно справится. После пятого сеанса я я наконец вздохнул с облегчением. Дело явно шло на лад. Я так и сказал генералу:

— Ну всё, Сергей Александрович, дела вроде на лад пошли. Думаю летом Саша вполне в море искупаться сможет.

— Только ему нельзя будет загорать, во всяком случае много, — добавила Варвара.

— У Саши хороший аппетит, нет болей, но при этом очень сильная слабость, как вы можете объяснить это? — спросил нас однажды Мокеев.

— Как я понял это хороший признак, — ответил ему я, — как это объяснить я не знаю, но из своего опыта я сделал вывод, что это хороший признак.

— Я могу объяснить это интоксикацией организма наступающей после бурного распада онкоклеток, — сказала Варвара, — но это только моя гипотеза. К сожалению никаких исследований во всяко случае пока не проводилось.

— Да, как я понимаю, ваш метод в массовое применение пока ввести невозможно. Нужны такие люди как вы, носители определённого умения. А вы не думаете, в один прекрасный день отдастся в руки науки? — спросил нас однажды Мокеев.

Я и Варвара переглянулись услышав этот вопрос. Увидев это Мокеев понимающе усмехнулся.

— Вы боитесь попасть в золотую клетку! Что же понимаю вас. Понимаю и не осуждаю. Клетка есть клетка хотя и золотая. Кстати когда я собирал информацию о вас это оказалось совсем нелегко. Особенно, что касается Софьи Абрамовны Лернер. Это оказалась просто героическая в своём упорстве женщина. Она в основном упирала на факт чудесного избавления своего сына от опухоли. В общем до конца я так и не сумел разговорить её. Так, что вы можете не обижаться на неё. Она все обязательства перед вами выполнила.

— Ну мы понимаем, что по мере нарастания случаев чудесного исцеления от онкологии в безнадёжной форме, слухи будут расти и множится, — сказал на это я, — как говорится шила в мешке не утаишь.

— Да это именно так, — сказал Мокеев.

В один из дней я заметил, что Варвара неожиданно увлеклась психиатрией.

Когда я вошёл в комнату, то застал её сидящей за столом и штудирующей толстый том. Ещё несколько книг лежало рядом с ней.

Нагнувшись я прочёл название тома, который читала Варвара

— Гиляровский — «Психиатрия», подожди, подожди это какой такой Гиляровский. Тот самый, что написал «Москва и москвичи» написал, что — ли? Он, что ещё и психиатром был?

— Нет. Не тот, — получил я в ответ.

— Родственник?

— Нет. Однофамилец. А впрочем не знаю.

Я посмотрел на названия лежащих рядом с Варварой книг.

— Эдельштейн «Конечные состояния при шизофрении», — надо же год издания тридцать восьмой! Однако. А это, что? Мелехов. ' Клинический и социальный прогноз трудоспособности при шизофрении'. Год издания шестьдесят четвёртый. Что это с тобой? Ты решила переквалифицироваться из онкологов в психиатры? С какой это стати? Что молчишь? Ответь мне, Варюха!

— Отстань, не мешай, — ворчливым тоном ответила мне Варвара.

Я присел на стул некоторое время смотрел на ушедшую в изучение руководства Гиляровского Варвару, а потом сказал:

— Кажется я начинаю понимать. Ты решила взяться за лечение этой своей старой школьной подруги. Подожди, подожди, как это её зовут? Точно! Вспомнил! Вика. Я не ошибся?

— Ты не ошибся.

— И ты уверена в успехе?

— Как я уже успела понять в психиатрии нельзя быть уверенным в успехе. Причём никогда. Как и впрочем и в онкологии.

— А ты видела эту Вику?

— Видела. Посетила её недавно по новому адресу.

— И в каком она состоянии?

— В очень плохом. Она живёт с матерью и братом. У неё есть ещё старший брат. Впрочем я говорила тебе о нём.

— Это который не гений.

— Да, который не гений. Совершенно верно. Её отец умер два года назад от инсульта.

— Ну так, что же это твоя Вика?

— Старший брат настаивает на том, что бы сестру отправили в интернат. Посмотрев, как они живут, я честно говоря согласна с ним.

— И как они живут?

Варвара отложила книгу в сторону, помассировала веки и сказала:

— Вика впала в окончательное безумие. Вернее слабоумие. У неё диагностирована конечная стадия шизофрении. Шизофреническое слабоумие.

— И, что это за слабоумие? Чем оно отличается от остальных его видов? Объясни мне не просвещенному.

— Ну во общем при таком слабоумии не фиксируется каких — то грубых органических поражений, как например при старческом слабоумии ну или при других видах органических процессов.