— Колодка высоковато. — Она сдвинула орден на полпальца вниз, отступила, проверила глазом. — Вот теперь по плечу. Туфли старые надел — и правильно. Новые на сцене скрипят.

— Ты-то откуда знаешь, как туфли на сцене скрипят.

— Двадцать лет в актовом зале, Паш. Та же сцена, только дети вместо обкома. — Она тронула меня за рукав, не удерживая. — Иди. И не пересчитывай зал глазами с порога. Ты всегда пересчитываешь, а сегодня не надо.

Она не пошла со мной: семинар областной, рабочий, жён не зовут — и Валентина к таким вещам относилась как я. У неё с утра был педсовет, переходящий в районное совещание директоров. К пяти будет дома; я обещал быть к шести.

УАЗик стоял заведённый. Толик за рулём — в парадной кепке; от рабочей она отличалась одним: козырёк чуть приподнят. Он её надевал на областные.

— Доброе утро, Павел Васильевич. — Он покосился на орден и тут же отвёл глаза на дорогу, будто застеснялся, что покосился. — Я с вечера заправил, колёса проверил. Как поедем — напрямую?

— Кругом. Через мехдвор и дальним краем фермы.

— Тогда не тороплюсь. — Он мою субботнюю причуду за шесть лет за рулём знал и не переспрашивал.

Ехать до клуба три минуты. Кругом — пятнадцать. Эти пятнадцать минут мне нужны были не чтобы посмотреть двор, а чтобы дать голове спокойный круг перед сценой. В кабинете такой круг не получался. В машине, на знакомой дороге, получался.

Толик молчал. Он понимал.

К половине восьмого подъехали к клубу со стороны зерносклада. У клуба уже стояли три грузовика и серая обкомовская «Волга» — самая ранняя, технического обеспечения. Дальше по графику: президиум к половине девятого, делегации к половине десятого, открытие в десять.

Зашёл в клуб с заднего хода.

В зале было прохладно: с вечера тётя Вера натопила, но за ночь остыло — стены деревянные, окна большие, тепло уходит.

Сцена была накрыта.

Президиумный стол на сцене, длинный, накрыт красной скатертью; восемь стульев в ряд. Над столом, на задней стене, висел плакат: «Областной семинар: методика контроля и устойчивость хозяйства в трудный год», белыми буквами на красном. Плакат накануне написал учитель рисования из школы Валентины, я его утром забрал, привёз сам.

Трибуна стояла справа от стола, чуть наискосок, с микрофоном. Микрофон проверяли вчера. Сегодня я попросил Зинаиду Фёдоровну проверить ещё раз.

Зинаида была за кулисами — в шали поверх тёмно-синего парадного костюма. На руках у неё папка с раздаточным и стопка моих экземпляров речи: основной, запасной и третий, для президиумного стола.

— Павел Васильевич. Микрофон проверила — третья кабина дала чистый звук. — Зинаида Фёдоровна докладывала, как читала ведомость: пункт за пунктом, без лишнего. — Свет на сцене дадут с восьми, тётя Вера включит. Раздаточный на столах: сто двадцать брошюр, по одной на двоих. На сто восемьдесят человек хватит — кому не достанется, у того сосед.

— А если попросят лишнюю?

— Десять под трибуной, в запасе. Я запас считаю всегда, Вы знаете.

Я знал. Спорить было незачем.

В зале подтягивались технические: двое мужиков из клуба расставляли стулья. У задней двери стоял Семёныч — пиджак обычный, но чистый. В зале он был сегодня неофициально, по технической части; я его не просил, он сам решил, что в правлении в этот день делать нечего.

Артур приехал в восемь.

Не один — с Бэлой. Бэла в тёмно-синем платке и длинном тёплом пальто. Они с Антониной заранее договорились: Бэла на семинаре будет фоном, в зале, рядом с Антониной; сама Антонина — на втором ряду, в накрахмаленном халате, как делегатка от фермы.

Артур подошёл ко мне у сцены. Оглядел сверху вниз — не оценивая, проверяя: воротник, лацкан, орден, туфли. Этот осмотр перед каждым моим публичным выходом был у него старше нашей деревенской жизни.

— Стоишь точь-в-точь, — сказал он наконец. — И орден надел правильно. Выше надел бы — был бы как с плаката. А так — как человек.

— Валентина сдвинула.

— У Валентины глаз. Папка где?

— У Зинаиды Фёдоровны. Запасной экземпляр — в кармане у меня.

— Это хорошо. — Он достал из своего кармана платок: белый, льняной, сложенный вчетверо. Положил на трибуну, на полку под кафедрой, со стороны зала не видно. — На графин. Салфетки там нет, я вчера смотрел. Будешь пить — рука по голому стеклу не скользнёт.

— Спасибо.

Он отступил на полшага. И, уже отступив, добавил — тихо, одной фразой, как добавлял всегда перед сценой:

— Семихин сегодня будет смеяться. В голос, не к месту. Услышишь — не оборачивайся. Смех без ответа — смех в пустоту. Он от него сам устанет.

— Не обернусь.

Он отошёл к Бэле.

В восемь сорок подъехала вторая обкомовская машина. С Дымовым.

Дымов вошёл через парадный вход; я в эту минуту стоял у заднего, проверял с тётей Верой свет. Шаги по фойе узнал по ритму: спокойные, без задержек, с лёгким хлопком ботинка на третьем шаге. Восьмой год я эту походку слышал.

Подошёл.

— Доброе утро, Павел Васильевич.

— Алексей Петрович.

Рукопожатие крепкое, короткое — и в него сегодня вложилось чуть больше обычного. Не сильнее по руке. Точнее по моменту.

— У Вас сегодня гости, которых в программе нет, — сказал он негромко и повёл взглядом к окну на площадь. — Вон те двое, у «Волги».

Из машины вышли двое: гражданские пальто, без портфелей, в руках короткие блокноты. Обоим за сорок пять. По походке не курские — у наших обкомовских ботинок звук тверже, у этих мягче.

— Москва?

— Минсельхоз. Один из отдела эксперимента, второй из методологии. Васин и Загорский. — Фамилии он назвал ровно, будто давно держал их наготове. — Знакомить с ними буду я, не Стрельников. Так уже договорено, Вам только принять к сведению.

— Принял. А Тимофеев?

— Тимофеева пока нет. Должен быть к девяти. — Дымов отступил на шаг, не передерживая разговор. — Идите за кулисы, Павел Васильевич. Перед сценой Вам лучше побыть одному.

Я пошёл за кулисы.

Зинаида Фёдоровна сидела на стуле у бокового зеркала; в зеркале — её лицо в профиль. Не нервное, собранное. Сегодня она впервые выходила на сцену не бухгалтером, а частью президиума: я попросил её сесть восьмой, крайней справа. Это было моё решение, не Дымовское; Стрельникова я не спрашивал. Она согласилась без слов.

— Зинаида Фёдоровна. Не передумали — за стол?

— Я за двадцать лет в этом колхозе ни разу не передумывала к субботе того, на что согласилась в понедельник. — Она поправила шаль на плечах. — Сяду. И платок Артура на трибуне видела: графин без салфетки, он правильно сделал.

— Спасибо.

— За что. — Она встала. — Я Вам, Павел Васильевич, лишний раз ничего говорить не стану. Вы и сами знаете, что говорить нечего. Идите к речи.

Она прошла за кулисами на свою сторону. Я остался с экземпляром в руках, перечитал последнюю строку закрытия — ту, что переписал в среду утром.

В девять тридцать в зале стало шумно.

Подъехали остальные делегации. Тополев первым из своих, за ним Медведев, следом Полынин и Ивлев на одной машине. Я встретил их у задних дверей коротким рукопожатием. Полынин, как всегда, с папкой в руке. Ивлев на областном семинаре впервые, и это было видно по плечам — чуть напряжённее обычного; я ему ничего не сказал, ему и без меня сегодня хватит.

Зашли в зал. Расселись по второму и третьему ряду. Сеть собралась.

Тимофеев приехал в девять сорок пять. Один, на особой обкомовской «Волге» — не Стрельниковской. Я подошёл сразу, не дожидаясь, пока его представит Дымов: первую встречу с ним я хотел провести сам.

— Алексей Михайлович. Дорохов.

— Павел Васильевич.

Он протянул руку. Сорок-сорок один, плотный, светлые волосы стрижены коротко, на висках седина. Костюм-двойка тёмно-серый, не московского кроя — недавно сшитый, у областного портного. Глаза светлые, серые: смотрели не вызывающе и не уклончиво, ровно. Дымов сказал о нём «считающий» — в этой ровности взгляда я с Дымовым согласился.