Среднего роста, плотный. Светлые волосы, лысеющие, зачёсаны набок. Лицо широкое, румянец крупными пятнами по обеим щекам, как у человека, который много ходит зимой и не носит шарфа. Костюм хороший — серый в тонкую полоску, — но пиджак тесноват в плечах. На правой руке тяжёлые часы; я отметил их, потому что в обкоме часы носили слева, и носили скромные.

— Товарищи, — отозвался он и обвёл стол взглядом. — Алексей Иванович Семихин. С декабря исполняю обязанности заведующего отделом сельского хозяйства. Сегодня — по поручению Валерия Ивановича — провожу плановый сбор. Приступаем.

Голос у него был тёплый, артикуляция чёткая. Аппаратный голос — но без стрельниковской сухой точки в конце реплики. Семихин любил задерживать гласную перед фамилией собеседника на полтона.

Планёрка шла как обычно: ход уборки кормов, ремонт техники, подготовка к посевной. Семихин спрашивал, помечал, отзывался коротким «так». Дважды улыбался — широко, с открытым ртом, без причины, понятной по контексту; раз громко рассмеялся над сказанным Корчагиным, в чём ничего смешного не было. Председатели — кто переглянулся, кто продолжил говорить. У человека, новый в аппарате, всегда есть пара жестов, которыми он метит территорию. Семихин метил смехом.

На втором часу он добрался до Тимофеева из Льговского.

— Илья Сергеевич. У меня к Вам вопрос. Ваш отчёт по январю — на двадцать одну страницу. На двадцать одну, Илья Сергеевич. Это что у Вас, диссертация?

— Алексей Иванович, у меня там приложения по фермам.

— Приложения — это не отчёт, Илья Сергеевич. Это приложения. Отчёт — три страницы. Все остальное — в приложениях, отдельно прошито. Чтоб я не путал главное со второстепенным.

Тимофеев молчал. Семихин широко улыбнулся и громко рассмеялся — никто за столом не подхватил. Тимофеев медленно положил папку на колени. Я отметил себе про себя: новый человек в системе — это новая точка отказа в цепи. Семихин ставил себя именно туда — точкой, через которую обязаны идти все, и которую нельзя обойти. Стрельников такой точкой никогда не был; Стрельников был стеной, в которой можно открыть дверь, если знаешь, какую. Семихин был дверью, которая открывалась только на его повороте ключа.

На третьем часу он добрался до сводки по сети.

— Дорохов, — отозвался он, не глядя в бумаги. — У меня к Вам вопрос.

Председатели приумолкли. Семихин знал, что приумолкнут, и этого добивался.

— Слушаю, Алексей Иванович.

— Вот у Вас в сводке за январь — пять колхозов. У Стрельникова в декабрьском отчёте — четыре. Это что, между декабрём и январём у Вас успело добавиться?

— В среду подписан Ивлев. «Передовой Октябрь». Документы — у Зинаиды Фёдоровны, копия — у Алексея Петровича Дымова.

— А Валерий Иванович знает?

— Валерий Иванович в Москве, Алексей Иванович. Я планировал доложить ему по возвращении.

Семихин снова улыбнулся — широко, открыто. И рассмеялся. Громко, с задержкой, как смеются над собственной шуткой ещё до того, как её сказали.

— Дорохов, — отозвался он. — У Вас слишком много друзей в обкоме без моего ведома.

В зале стало тихо. Я почувствовал, как один из председателей справа от меня очень аккуратно положил ручку на стол.

— Алексей Иванович, я просто работаю.

— Знаю, — Семихин сказал это серьёзно, без смеха. — Знаю, что просто работаете. Но имейте в виду, Павел Васильевич. У Вас будет начальник кроме Валерия Ивановича. Рано или поздно.

Я медленно поднял глаза от своей бумаги.

— Понял, Алексей Иванович.

Он кивнул, перешёл к следующему пункту. Корчагин слева вдохнул и осторожно перевёл взгляд на меня. Председатели всех двенадцати кресел сделали одну и ту же мысль одновременно: «у первого — заместитель с зубами». Через час планёрка закончилась.

В коридоре Дымов перехватил меня у окна.

— Павел Васильевич. Зайдёте?

Кабинет у Дымова был на том же третьем этаже, через две двери от приёмной. Маленький, аскетичный — стол, два стула, шкаф с папками, портрет Горбачёва на стене, рамка ровная, без наклона. У Дымова рама всегда была ровная; этим он от меня отличался. На столе стояли два стакана в подстаканниках, чайник на электроплитке грел воду.

— Чай, — сказал Дымов. — Без сахара?

— Без, Алексей Петрович. Как у Вас.

Он налил, поставил передо мной, сел напротив. У Дымова на лбу была вертикальная морщина, которой два года назад не было. Я видел эту морщину третий раз за квартал.

— Семихин, — отозвался он. — Это не Стрельников.

— Я заметил.

— Стрельников играет в шахматы. Долго думает, потом ход. Семихин играет в карты. Перевернёт козырь — и пойдёт ва-банк. Это разные люди и разные риски, Павел Васильевич.

— Понятно.

— У него в декабре — за месяц — четыре человека получили выговор за «несвоевременную информацию». Двое из них — мои знакомые, давно работают. У одного — за то, что у него на ферме был сторонний поставщик кормов без согласования. У другого — за то, что вступил в межхозяйственный совет, не доложив. У Вас — пятый колхоз и сеть. Понимаете?

— Понимаю, Алексей Петрович.

— Он на Вас будет смотреть с этого квартала. И будет искать формальный повод. Не для скандала — для «беседы». Беседа у него начинается с фразы «у меня к Вам вопрос». Запомните эту фразу. Потом, после неё, у него всегда — папка.

Я отметил себе это про папку. У Стрельникова папок при первой встрече не было — была память. Это были два разных стиля, и память для меня была безопаснее.

— Я к беседе готов.

Дымов улыбнулся уголком губ — без веселья, как улыбается человек, которому привычно говорить плохие новости и которому уже не больно их говорить.

— Это я знаю. Я просто прошу — без шероховатостей в бумагах. Зинаиде Фёдоровне передайте, чтобы каждое моё письмо она копировала в три экземпляра. Один — мне обратно. Я храню у себя.

— Передам, — отозвался я. Зинаиде Фёдоровне передавать такие вещи отдельно было не нужно: при первой же бумаге она сама заведёт третью копию и положит её в свою папку с грифом «для архива», который у неё означал не архив, а сторожевой пост.

Он отпил чай, поставил подстаканник. Помолчал.

— И ещё, Павел Васильевич. Стрельников — на съезде. Думаю, до десятого марта его не будет. Используйте паузу — но не слишком. Семихин её тоже использует.

— Спасибо, Алексей Петрович.

— Поаккуратнее. С такими, как Семихин, без бумаги не выходят даже к чаю.

Он сказал это спокойно, по-рабочему, без интонации. Но это была вторая короткая фраза за квартал, после которой я уже знал: Дымов перестал быть инспектором экономического отдела. Дымов стал — союзником.

Домой я вернулся к десяти вечера. На кухне Валентина читала, накинув на плечи старый платок. Бэла и Артур уже ушли к себе. Долмы в холодильнике осталось на завтрашний обед.

— Поздно, — сказала Валентина, не отрывая глаз от книги. — Дымов?

— Дымов задержал. Серьёзное? — она перевернула страницу, дочитывая абзац, и подняла на меня глаза.

— Среднее. Терпимое, — отозвался я, наливая себе чая из второго термоса Бэлы. Она кивнула, не подняв взгляда. У нас за двенадцать лет выработался простой код: «среднее, терпимое» — значит, я понимаю, что делать; «среднее, не понимаю» — значит, надо сесть и обсудить; «несерьёзное» — значит, спать. Она читала Леонида Леонова, толстый том в библиотечной обёртке. Я сел напротив.

Зазвонил телефон. Я снял трубку — у нас стоял в коридоре, шнур позволял дотянуть до кухни. «Дорохов слушает», — отозвался я, отойдя на длину провода к косяку.

— Павел Васильевич, — донеслось из трубки. Голос Дымова был тише, чем в кабинете. — Я тут подумал, после Вас. Можно я ещё одно скажу?

— Слушаю, Алексей Петрович.

Он помолчал секунду — той секундой, в которую человек кладёт перед собой решение и решает, говорить или нет.

— Апрель, — сказал он. — Дорохов, апрель — это будет интересно.

В трубке стало тихо. Я представил себе Дымова — у себя дома, в маленькой однокомнатной на улице Челюскинцев, где он жил один с тех пор, как развёлся. Он имел в виду — Семихина. Очередной шаг, очередной нажим. Он не имел в виду — то, что у меня лежало на верхней полке изолятора.