— Пусть нюхают.

— Я Митричу так и сказала. Но он велел: «черпак».

— Передай: «черпак».

Антонина, короткое «к работе», вышла.

Около четырёх я заехал на ток. Митрич стоял в брезентовом фартуке (всё тот же, с заклёпкой у плеча, восьмидесятого года), записывал цифры огрызком карандаша на дощечке. Поле семь — четырнадцать и две. Поле двенадцать — четырнадцать ровно. Поле двадцать один (ячмень) — тринадцать и шесть. «Сушим минимально», было приписано в нижнем углу.

— Сегодня без сушки идём, Палваслич. Четырнадцатое попозже, там посмотрим.

— Андрей закроет?

— Закроет.

Митрич сказал это с тем же выражением, с каким год назад говорил про Кузьмича. За год Андрей в Митричевой шкале прошёл из «парня после армии» в «он закроет». У Митрича словарь экономнее Кузьмичёвского ещё на четверть; четыре слова, и это полная характеристика человека.

В четверг пятнадцатого приехал Дымов. На той же серой обкомовской «Волге», без водителя. Я увидел из окна: Лёша во дворе стоял у нашей служебной машины спиной к Дымовской и нарочно не оборачивался. Лёша давно умел ловить мой пас: если я принимаю гостя без подготовки, Лёша сегодня не нужен.

Дымов вошёл, снял светлую летнюю шляпу на обкомовский манер, повесил на стул в углу, сел.

— Алексей Петрович.

— Павел Васильевич. По общей сводке: у Вас тридцать два и две на одиннадцатое. По области среднее двадцать четыре и три. «Рассвет» снова идёт первым.

— Тополев?

— Тополев двадцать восемь. Хрящевское объединение двадцать один. Медведев в районе соседнем двадцать пять.

Я слушал и записывал, не для отчётности, а чтобы занять руку. Когда Дымов диктовал цифры, я писал их в столбик. Кузьмич сказал бы: «привычка, а не работа»; Дымов сказал бы: «инструмент, а не привычка». Оба были бы правы.

— И что Москва?

Дымов замолчал, как умеет замолчать только экономист обкома, когда вопрос прямой, а ответ не структурирован. Положил руки на колени, ладонями вниз. Это была его поза, с которой он начинал не самое приятное.

— Стрельников отчитывается о Вашем хозяйстве. В Москве. По второй декаде.

— Хорошо.

— Я не уверен, что хорошо. Имена там пошли новые. Стрельников упоминает Вас как образец. Кому-то это пригодится. Кому-то нет.

— Кому именно нет?

Дымов отвёл взгляд в окно.

— Алексей Петрович, я не прошу фамилий. Я прошу, куда смотреть.

— Смотрите сами на тех, кто захочет с Вами увидеться. Если в августе или сентябре кто-то приедет «посмотреть Ваш хозрасчёт», скажете, что заняты уборкой. Если приедет в октябре, впустите. Если позовут в Москву, съездите. Если Стрельников захочет, чтобы Вы выступили в Курске на областном, выступите. Если Стрельников сам приедет в «Рассвет», это другая ситуация.

— Какая?

— Та, в которой я бы Вам не советовал быть одному.

Дымов сказал это без ударения, как будто сообщил погоду на завтра, и я понял: год прошёл, год от первого Дымовского визита в августе восемьдесят четвёртого, и Дымов больше не «инспектор экономического отдела». Он мне теперь говорит, что «бы посоветовал», а это другая весовая категория, даже в его кабинетных мерах.

— Спасибо, Алексей Петрович.

— Не за что, Павел Васильевич. Я Вас берегу. На своих условиях. И ещё одно: Стрельников Вам сегодня позвонит. Я выехал отсюда раньше, чем он закончил планёрку. Думаю, к шести он наберёт.

Дымов встал, надел шляпу, в дверях обернулся.

— И, Павел Васильевич. Когда будете отвечать Стрельникову, помните: цифры пусть берёт. Имена лучше без Ваших.

— Помню.

В шесть часов одиннадцать минут, по моим часам, зазвонил телефон.

— Дорохов.

— Валерий Иваныч.

— У Вас тридцать два и две на одиннадцатое. Это лидерство. Я отчитываюсь о Вас в Москве по второй декаде. Вопросов нет?

— Нет, Валерий Иваныч.

— Хорошо. На этом до Курска. Когда позову, приедете. Без водителя.

В трубке пауза. Не его пауза; чужая. Стрельников за полтора года научился делать паузы, в которых слышно, что́ он не говорит. В прошлом августе он этого не умел.

— Дорохов. Москва нынче другая. Имена там новые. Я Вам это говорил в марте. Я Вам это говорю в августе. Я Вам это скажу в октябре.

Снова пауза.

— Не один раз скажу. Вы не торопитесь.

— Я не тороплюсь.

— Вот и не торопитесь.

Он положил трубку. Я отметил себе: за полтора года Стрельников сменил тон с «Дорохов, помните: Вас прикрыли» на «Вы не торопитесь». Это была другая модальность. Не угроза, не союз, а наставление, окрашенное чем-то, что мне было слышно впервые. Беспокойством. Стрельников беспокоится. Не за меня. О себе, через меня.

Домой я пришёл к девяти. Валентина накрывала на кухне; на столе — творог Антонинин, хлеб Бэлы, чай. Катя у себя в комнате читала, дверь была неплотно прикрыта; я слышал, как она перелистывает страницу — медленно, по-Катиному, будто проверяет, что не пропустила.

— Тридцать два и две на одиннадцатое, — сказал я, садясь. — В Курск зовёт.

— Когда?

— Не сказал. После уборки.

Валентина поставила чашку, посмотрела на меня, налила. Цифру она запила чаем сразу, без пауз. С именами — не запивала, я это знал по семидесяти девятому, по восемьдесят первому, по марту восемьдесят пятого. Имён я ей сегодня не привёз: Дымов в обкоме их не называл, Стрельников — тем более. Поэтому ужин шёл ровно.

— Кузьмич?

— Рядом с Андреем. Завтра поле семь. К четвёртому — четырнадцатое.

— А Андрей?

— Андрей закроет.

Валентина кивнула. Слово «закроет» она знала теперь — Митричев словарь незаметно протёк через ферму к ней в школу, как протекает запах сена через любую дверь, если ферма ближе ста метров. Это была её формулировка, не моя; я это запомнил летом восемьдесят второго.

— Кузьмич сегодня — в кабине? — спросила она.

— В кабине. С утра.

— Ему сколько?

— Пятьдесят семь.

— Молодой ещё.

Она это сказала почти теми же словами, что и в августе восемьдесят четвёртого, в этой же кухне, после этого же чая. Но добавила другое:

— Только в комбайне после двенадцати часов на жаре пятьдесят семь — это уже не молодой. И комбайн уже не его.

Она знала. Я ей не говорил, но она знала. У Валентины это давно работало без слов: ферма ближе ста метров, школа ближе двухсот, ток ближе трёхсот; новости приходили к ней раньше, чем я приносил их домой.

— Кузьмич сам решил, — сказал я.

— Он сам решал и в восьмидесятом, когда выходил с операции. А ты ему сам тогда дал отпуск. Вот так и сейчас.

Я не ответил. Валентина не любила, когда отвечают на то, что она сказала «вот так»; в её учительской шкале «вот так» означало точку, после которой ученик может пойти и подумать.

Ивлев приехал двадцать восьмого августа, под вечер. На синем «Москвиче» (не комби, обычный четыреста двенадцатый, неновый), с щербатым крылом справа. Ржавчина на крыле уже подошла под краску изнутри. Он вышел не сразу: посидел за рулём, посмотрел на правление, на крыльцо, на фронтон школы. Я наблюдал из окна. Известный жанр: председатель колхоза приехал, сейчас будет полтора часа смотреть, не показывая, что смотрит, а потом скажет «согласен».

Ивлев был на одиннадцать лет старше меня и на голову ниже. В прошлом году я его видел на областном совещании: тогда он сидел в третьем ряду, не поднимал головы и записывал. Я не понял, кто он. Дымов мне потом сказал: '«Передовой Октябрь", Ивлев, осторожный, медленный, своё хозяйство держит уже шестнадцать лет.»

— Иван Фёдорович.

— Павел Васильевич. Здравствуйте. — Он пожал руку коротко, без давления. — Я не на час. На полтора. Может, на два.

— Сколько надо.

Я повёл его сначала на ток. Митрич в восьмой раз за день мерил пробу. Ивлев это увидел и не задал ни одного вопроса. Через пять минут он сам взял у Митрича дощечку, прочитал столбик, измерил влажность, окинул взглядом термометр на фасаде сушилки.

— Вы сушите минимально.

— Мы сушим минимально.

— А расход на сушку у Вас сколько по тонне?