— Я думал, она вкусней, первая, — сказал Колька тихо. — Сладкая.

— Она сладкая, — согласился Семёныч. — Сладкая потому, что в ней метил. У спирта вкус тяжёлый, у метила лёгкий, сладкий, ласковый. Метил даёт двадцать граммов слепоты, тридцать смерти. Корова, которая ласковая, может оказаться больной. Ласка — это симптом, не диагноз. Ты с коровой не путаешь, потому что у тебя сорок лет работы с коровой. С аппаратом путал.

Колька долго молчал. У будки лежала собака, старая, седая, неподвижная; она следила за нами и не лаяла.

— Семёныч, — сказал Колька. — Покажи ещё раз. Я с одного раза не запомнил.

— Покажу, — Семёныч поставил стакан с компотом. — Павел Васильевич, поедешь, или со мной ещё постоишь?

— Постою.

— Тогда подержи фонарь.

Они пошли в сарай. Я взял у Семёныча карманный фонарь. Фонарь, кажется, был без батареек: летом батарейки в деревне уходили на детские велосипедные фары. Семёныч дал его не для света. Для занятости рук. Мои руки занялись фонарём; Колькины переставлять посуду по указанию Семёныча.

Семёныч объяснял медленно. Куб — это желудок коровы. Если в желудке слишком жарко, корова болеет. Если слишком холодно, не доится. Среднее держим. Змеевик — это сосуд. Сосуд должен быть длинный и охлаждаться ровно, иначе жидкость в нём выходит неровно: впереди лёгкая, сзади тяжёлая, посередине наша. Передняя лёгкая — это то, что мы выливаем. В стол не идёт. Хвост, тяжёлый, пахнет старой банкой, тоже в стол не идёт. Только средняя.

— А по объёму сколько?

— На пять литров браги первые сто пятьдесят граммов на выливку. Последние двести на отдельную банку, в хозяйство, на наружное. Средняя твоя.

Семёныч взял у Кольки чистую стеклянную банку, перевернул, постучал по дну, поставил под носик. Снял, понюхал воздух над горловиной, поморщился, отставил отдельно на пол. Взял вторую банку, точно так же; этой не поморщился. Поставил под носик второй. Когда переставил третью, объяснил Кольке медленно, по пунктам: первая в выливку, без обсуждения; вторая на пробу, и пробу делает один, и не первый встречный, а тот, кто с этой банкой работает; третья, четвёртая и пятая на стол. Хвост в свою банку, отдельно. На баню, на руки, на полотенце по локоть, если порез. Внутрь никогда.

— Я гонял всю первую, — Колька сел на пустой ящик. — Я её Витьке отдавал. Витька…

— Витька жив, — сказал Семёныч твёрдо. — Я к нему вчера заходил. Жив. Зрение целое. Он вовремя бросил, потому что у него с печенью своя история. Витьке повезло.

— Витьке повезло, потому что Витька больной, — сказал Колька. И в первый раз за разговор поднял на меня глаза прямо. — Палыч, я ведь не убийца. Я ведь не знал.

— Не знал — теперь знаешь, — я держал фонарь. — Сергей Иванович тебе показал. Делаешь, как он сказал. И у меня к тебе одно условие: до конца июля никому не отдаёшь. Семёныч приедет в конце месяца, проверит ещё раз. Если нормально — отдаёшь только себе на свадьбу внука сестры в августе. Кулагину старшему нет. Стоеву нет. Витьке Маркину нет. Никому.

— Понял.

— Если узнаю, что отдал, мы с тобой по-другому разговариваем.

— Понял, Палыч.

Я ушёл с фонарём в руке. Семёныч остался ещё на полчаса: закончить настройку и пройти с Колькой по этапам ещё раз, на сухую, как репетицию. Я ехал обратно по дороге и думал: у нас в деревне есть восемь записей по магазину № 2, девять дворов в Семёнычевом обходе, один потенциально слепой Витька Маркин, которого спасла его язва, и один Колька, который может стать первым в Рассветово, кто спас соседей тем, что его вовремя остановили.

Я думал, что в стандартной колхозной отчётности эта работа не учитывается ни одной строчкой. И что в этом, может быть, единственный её плюс.

В среду семнадцатого июля Нина собрала короткое партсобрание. Не в красном уголке, а в правлении, у меня. Девять человек: Антонина, Кузьмич, Артур, Зинаида Фёдоровна, Крюков, я, Нина и двое бригадиров с ферменских участков.

Нина читала свою сводку по июньскому учёту магазинов. Магазин № 1: водка с открытой витрины списана полностью (на стенде две позиции, остальное под прилавок). Магазин № 2: два ряда вместо четырёх; обращений к Лизе по линии исключения за июнь восемь, по правилам отложенной продажи; нарушений не зафиксировано. Учёт по дворам идёт по ветеринарной линии, цифры передаются раз в месяц устно. Антонина: переработка, творог плюс пятнадцать, сметана плюс восемь, мука к концу июля выйдет на плюс десять; план перестроен. Артур: чистая прибыль магазина № 2 за июнь — минус четырнадцать к маю; ниже плана; компенсация частичная.

Зинаида Фёдоровна закрыла большой блокнот.

— По линии постановления колхоз «Рассвет» выполняет на сто десять процентов, — сказала она ровно. — Дополнительные мероприятия — сверх плана.

Кузьмич, сидевший с кепкой на коленях, наклонил голову, не глядя на бумагу. Это был тот же сигнал, что он подал в мае на партсобрании: голосование без голосования, результат без обсуждения. Я закрыл повестку через две минуты. На улицу вышли, не задерживаясь.

— Палваслич, — Кузьмич остановился у крыльца. — Ты знаешь, у нас сто десять — это сколько?

— Сколько?

— Это сто, — он бросил взгляд в небо, как смотрят на барометр. — Плюс десять для протокола. Так и должно быть. У хорошего хозяина всегда есть запас на отчёт. И запас на правду. Это два разных мешка.

— Знаю.

— Ну и хорошо, — он надел кепку, пошёл к коровнику. На полпути не обернулся: — Семёныч сегодня к Коротковым идёт. У них дочь замуж выходит в Курском в октябре. Я ему сказал: у Коротковых не сахар, у них варенье из черноплодки. Это другое. Но Семёныч и про варенье знает.

— Ладно.

Артур пришёл вечером, около восьми. Он теперь часто заходил пешком: от дома Маруси до правления было минут двенадцать через ферму. Свитер у него был летний, тонкий, серо-синий; Бэла связала весной из московского запаса.

Мы вышли на крыльцо. Солнце стояло над крышей школы, низкое, оранжевое. Со стороны фермы пахло свежим сеном: Антонина в первый раз в этом году поставила сено на сушку.

— Дорохов, — Артур сел на верхнюю ступеньку. — По июню я тебе принёс. Знаю, ты уже видел через Зинаиду, но я хочу сам.

Он развернул папку. На первой странице была сводка по магазину № 1 и магазину № 2; на второй — отдельной колонкой сводка по «вне магазина»: бартер с курским плодокомбинатом, экспедирование творога и сметаны в районный магазин Медведева, разовый расчёт со Льговом по молоку.

— По магазину № 2 минус четырнадцать, — он провёл пальцем по строке. — Это не катастрофа. Это меньше, чем я считал в мае. Я закладывал минус восемнадцать, а получилось минус четырнадцать. Бэла на полке плодово-ягодного сделала разницу. Она не торгует, она объясняет. Люди берут, потому что им объяснили. Это новая категория.

— Я заметил. Авдотья Ильинична во вторник зашла второй раз, за «Алазани». На юбилей сестры. Лиза мне записку прислала.

— Это не «Авдотья», — Артур отложил папку. — Это явление. Когда Авдотья Ильинична на юбилее сестры берёт сухое грузинское — это не водка, которую она достала. Это другой человек. Другое поведение в той же оболочке.

— Знаю.

Он молчал минуту. По улице проехал велосипед: кто-то из школьных, поздно. Артур проводил его взглядом.

— Дорохов. Я тебе про другое. Я тебе про Семёныча.

— Слушаю.

— Я сегодня вечером проходил у Кольки Воронина. Не специально: я к Лёше шёл, у нас забор повело, хотел договориться о досках. Улица та же. Семёныч у Кольки в сарае, дверь открыта, я мимо. И Семёныч объясняет, не Кольке, теперь Кулагину старшему: тот рядом стоит. Кулагин слушает. Я не видел, чтобы Кулагин когда-нибудь кого-то так слушал. Кулагин — он же сам себе и землемер, и бухгалтер, и завхоз; один в колхозе помнит, как у него отец землемером был. Кулагин Семёныча слушает.

— Семёныч умеет.

— Семёныч умеет, но не в этом дело, — Артур повернулся ко мне всем корпусом, как Семёныч сегодня в изоляторе. — Дорохов. Мы с тобой делаем серую зону и боимся.