— Павел Васильевич, это же… бухгалтерия другая нужна. Совсем другая. У меня — типовые формы. Валовой учёт. Трудодни. Начисления. А тут — себестоимость по бригадам? Рентабельность по цехам? Это же — как… как заново всё строить.

— Знаю, Зинаида Фёдоровна. Поэтому — учимся. Вместе.

— Тридцать лет в бухгалтерии, — она покачала головой. — Тридцать лет. И такого — не видела.

Степаныч поднял руку — по-школьному, от чего Крюков усмехнулся.

— Палваслич, а горючка? Она ж у нас — общая. Заправка — одна. Как считать — кто сколько потратил?

Хороший вопрос. Правильный. Степаныч — мужик с головой: не урожайностью единой, он и маршруты тракторов оптимизировал ещё в прошлом году, когда я об этом даже не заикался. Природный логист.

— Каждый трактор — путевой лист. Заправка — по путевке. Литры — на бригаду. Просто. Механик — ведёт журнал, Лёха — сверяет с остатками на складе. Раз в месяц — баланс.

— Это же сколько бумаги… — Лёха крякнул.

— Много. Но — считать лучше, чем не считать. Потому что когда не считаешь — не знаешь, куда утекает. А у нас — утекает. Не воруют — просто не следят. Не от жадности — от привычки. Привычка — «всё общее, значит — ничьё». Хозрасчёт — это когда «общее» становится «наше конкретное, бригадное, посчитанное».

Митрич — молчал. Смотрел в стол. Шевелил губами — считал. Митрич всегда считал: в уме, без бумажки, быстрее любого калькулятора. Двадцать семь центнеров — не рекорд, но — стабильно, три года подряд, без провалов. Митрич — не герой, Митрич — машина. Надёжная, тихая, точная. Я знал: хозрасчёт — для Митрича будет естественным, как дыхание. Он и так считает — просто до сих пор — в голове. Теперь — будет на бумаге.

— Я — понял, — сказал Митрич. Две секунды. Весь вклад в дискуссию. Но — от Митрича «я понял» — это как от другого человека — двадцатиминутная речь с диаграммами.

Нина Степановна — подняла ручку от блокнота.

— Павел Васильевич, а партийная линия?

Вот он — вопрос, которого я ждал. Нина — парторг. Тридцать пять лет в партии. Для неё «хозрасчёт» — слово не экономическое, а политическое. Потому что хозрасчёт — это самостоятельность. А самостоятельность — это то, чего партия в колхозах не поощряла. Никогда. Сорок лет — «план сверху, исполнение снизу, инициатива — наказуема». И вдруг — считайте сами, тратьте сами, зарабатывайте сами.

— Нина Степановна, — я повернулся к ней. — Партийная линия — за. Андропов — за эффективность, за порядок, за реальные результаты. Хозрасчёт — это порядок. Не хаос, не анархия, не — упаси Маркс — капитализм. Это — учёт. Социалистический учёт. Ленин, кстати, это слово любил: «учёт и контроль — вот главная экономическая задача».

Нина посмотрела на меня — тем самым взглядом, которым смотрела пять лет назад, когда я впервые предложил подряд. Недоверие — плюс — уважение — плюс — «я знаю, что вы опять задумали что-то, чего я не понимаю, но что — сработает». За пять лет — этот взгляд эволюционировал. Недоверия — меньше. Уважения — больше. «Сработает» — почти уверенность.

— Решение обкома — есть? — спросила она.

— Есть. Приказ — будет на этой неделе.

— Тогда — запишем в протокол: «В соответствии с решением бюро обкома партии, колхоз 'Рассвет" переходит на элементы хозяйственного расчёта в порядке эксперимента…» — она диктовала сама себе, ручка летала по блокноту. Бюрократия — щит: пока есть протокол, есть решение обкома, есть подпись первого секретаря — Нина спокойна. Любую инициативу можно объяснить, если за ней — документ. Нина это знает лучше всех.

Антонина подала голос — густой, командный:

— Павел Васильевич, а переработка? Молоко, колбаса, творог — это тоже на хозрасчёт?

— Обязательно. Молочный цех — отдельный центр. Колбасный — отдельный. Закупочная цена молока у фермы — одна. Себестоимость масла — другая. Продажная цена — третья. Маржа — считается по вашему цеху, Антонина Григорьевна. Сорок процентов от прибыли — ваша бригада. Шестьдесят — в общий фонд, как и у полевых.

Антонина кивнула — деловито, без лишних вопросов. Она пять лет работала с переработкой и считала — интуитивно, в голове, без формул. Знала: литр молока стоит столько, килограмм масла — столько, колбаса — столько. Хозрасчёт для неё — не революция, а — оформление того, что она и так делала. Только теперь — на бумаге.

— И магазин? — она добавила тихо. Глаза — загорелись.

— И магазин. Но — это отдельный разговор. Позже.

Крюков — сидел, скрестив руки. Слушал. Агрономия — его территория, экономика — чужая. Но — понимал: хозрасчёт — это не только бухгалтерия. Это — каждый мешок удобрений стоит денег. Каждый гектар — стоит денег. Каждое решение — какую культуру сеять, какой севооборот применить, сколько удобрений внести — теперь имеет цену. Не абстрактную — конкретную, в рублях.

— Иван Фёдорыч, — обратился я к нему. — Тебе — задача особая. Нормативы расхода удобрений — по каждому полю. По каждой бригаде. Сколько — азота, сколько — фосфора, сколько — калия. И — ожидаемая отдача. Центнеры на рубль удобрений. Можешь?

— Погнали, — Крюков кивнул. Фирменное слово — как печать. Если Крюков сказал «погнали» — значит, сделает. Без вопросов, без жалоб, без «а когда?» — сделает.

— Хорошо. Итого, — я обвёл взглядом стол. — Три бригады — три центра затрат. Ферма — четвёртый. Переработка — пятый. По каждому — учёт: доходы, расходы, результат. Ежемесячно — отчёт мне и Зинаиде Фёдоровне. Ежеквартально — отчёт в обком. Кто против?

Тишина. Никто — не против. Не потому, что боятся — потому, что доверяют. Пять лет — не фунт изюма. Пять лет — подряд работал, газ провели, переработка — работает, зарплаты — выросли, деревня — живая. Каждый за этим столом — видел результат. И каждый — знал: если Палваслич говорит «нужно» — значит, нужно. Не потому, что он начальник. Потому что — каждый раз оказывался прав.

Кредит доверия. Самый ценный актив, который нельзя купить, нельзя украсть, нельзя подделать. Только — заработать. Пятью годами работы, результатов и — ни одного вранья. Ни одного.

— Тогда — принято единогласно, — Нина записала в протокол. — Вопросы?

— Вопрос, — Кузьмич. — Палваслич, а Андрей — он тоже считать будет?

Я посмотрел на Андрея. Двадцать три года, помощник бригадира, бывший — нет, не буду вспоминать, чем бывший. Тетрадка — на коленях. Ручка — зажата в крепкой руке. Глаза — живые, внимательные. Не пустые, как два года назад. Живые.

— Андрей — будет вести учёт по первой бригаде, — сказал я. — Путевые листы, расход горючего, расход удобрений. Сводку — Зинаиде Фёдоровне. Ежедневно.

Андрей кивнул. Молча. Записал — в тетрадку.

Совещание закончилось в двенадцать. Два часа — на то, чтобы объяснить колхозному правлению основы управленческого учёта. В бизнес-школе — это курс на семестр. Здесь — два часа, чай с сахаром и табачный дым. Результат — тот же: люди поняли. Не всё — но главное. «Считай разницу — сорок процентов твои» — поняли. «Шестьдесят — на общее» — поняли, хоть и не все обрадовались. «Обком — одобрил» — поняли. Остальное — разберёмся по ходу.

Потому что по ходу — всегда разбираемся. Пять лет — ни одного проекта, который запустился бы по учебнику. Всё — на ходу, на коленке, между посевной и уборочной, между партсобранием и поездкой в район. Управленческий рок-н-ролл, советская версия.

Кузьмич догнал меня на крыльце. Март — ещё зимний, снег лежит, но солнце — уже весеннее: яркое, слепящее, с обещанием тепла, которое пока — не выполняется.

— Палваслич, — он стоял, мял кепку в руках. Кузьмич — когда волнуется, мнёт кепку. Когда злится — надвигает на глаза. Когда доволен — сдвигает на затылок. Кепка — барометр Кузьмича.

— Слушаю, Иван Михалыч.

— Палваслич, я — честно: не понимаю. Вот — не понимаю. Мы три года пахали. Тридцать пять центнеров. Лучшие в области. Мужики — довольны, зарплата — есть, подряд — работает. А теперь — опять что-то новое. Считать. Бумажки. Себестоимость какая-то…

Он замолчал. Посмотрел — не зло, не обиженно. Растерянно. Кузьмич — мужик, который умеет всё: пахать, сеять, ремонтировать, командовать, ругаться, молчать, пить чай на морозе из жестяной кружки и при этом не обжечься. Но — считать себестоимость? Вести учёт расхода удобрений в рублях? Это — другой мир. Другой язык. И Кузьмич — чувствует, что мир меняется, а он — не успевает.