«Товарищи! Центральный Комитет КПСС и Советское правительство вносят на рассмотрение Пленума Продовольственную программу СССР на период до 1990 года…»

Продовольственная программа. Три слова, которые я ждал три года. Три слова, которые знал — заранее, из будущего, из учебников истории, из тех самых справочников, которые когда-то листал в офисе «ЮгАгро», готовя аналитическую записку по «перспективам агропромышленного комплекса в историческом контексте». Тогда — это была строчка в справочнике. Теперь — реальность, которую Брежнев произносил с трибуны, глотая буквы.

Деревня — смотрела. Кто по телевизору — кто нет. Программу не все понимали: «Ну, ещё одна программа. Что нам от неё?» Деревня привыкла к программам: пятилетки, планы, «решения съезда» — слова, которые звучали по радио и с трибун и мало что меняли в жизни конкретного тракториста или доярки. Программы — приходили и уходили. Трактор — оставался тот же, дорога — тоже, зарплата — та же.

Но эта программа — другая. Не потому что лучше — потому что касалась именно того, чем мы занимались: продовольствие. Производство, переработка, хранение, сбыт. Всё — про нас. Всё — то, что «Рассвет» делал последние три года.

— Нина Степановна, — сказал я, не отрывая глаз от экрана, — вы слышите формулировки?

Нина слушала. Внимательно — с блокнотом, который лежал на колене. Записывала. Не стенограмму — ключевые слова. Я видел — краем глаза — что она записывала.

— «Развитие подсобных промыслов», — тихо произнесла она. — «Переработка на месте производства». «Комплексный подход к продовольственному обеспечению».

Те самые формулировки. Те самые слова, которые я — два месяца назад — вписал в документацию «Рассвета». Слова, которые Нина тогда заметила и спросила: «Вы как будто знаете, что будет.»

Теперь — Брежнев произносил эти слова с трибуны Пленума. И Нина — слышала. И — смотрела на меня. Коротко, одним взглядом — и отвернулась. Но — я заметил.

Крюков — смотрел на экран с профессиональным интересом: ловил цифры, нормативы, показатели. Люся — смотрела с тем выражением, с которым деревенские женщины смотрят на Брежнева: с почтительным непониманием и лёгким сочувствием к старому больному человеку, который зачем-то стоит на трибуне вместо того, чтобы лежать на даче.

Брежнев закончил. Зал — аплодировал. Телевизор — захрипел помехами.

Я выключил.

— Ну вот, — сказал я. — Продовольственная программа.

— И что нам — делать? — спросила Люся.

— Нам, Люся, — ничего нового. Мы — уже делаем.

Мельниченко позвонил через два дня.

Утром. Восемь часов — его время. Голос — не деловой, как обычно, а — приподнятый. Мельниченко на подъёме — редкое зрелище. Значит — дело серьёзное.

— Дорохов, — сказал он. — Поздравляю.

— С чем, Василий Григорьевич?

— С тем, что вы — образец.

Пауза. Я ждал — подробности.

— Пленум вчера закончился, — продолжил Мельниченко. — Продовольственная программа — принята. Область получила директиву: определить передовые хозяйства, которые уже реализуют принципы программы. Для отчётности, для делегаций, для пропаганды. Список — составляем сейчас. Угадайте, кто — первый.

— «Рассвет», — сказал я.

— «Рассвет», — подтвердил Мельниченко. — Бригадный подряд — есть. Переработка — есть. Подсобные хозяйства — шестьдесят дворов. Газификация — есть. Урожайность — лучшая в области. Документация — оформлена… — пауза, — … в формулировках программы. До программы. Дорохов, я не спрашиваю, как вы это сделали. Я — констатирую: вы — готовы. Вы были готовы — до того, как программу объявили.

— Мы старались, Василий Григорьевич.

— Старались, — повторил он. Не иронично — задумчиво. — Ладно. Вот что будет: вас — будут показывать. Делегации — увеличатся. Журналисты — приедут. Не районные — областные. Может — союзные. «Сельская жизнь» — запросила материал по Курской области. Я дал — ваши цифры.

«Сельская жизнь». Союзная газета. Тираж — шесть миллионов. Не «Курская правда» с тиражом в пятьдесят тысяч, не районная «Заря» с тремя тысячами — шесть миллионов. Это — другая лига. Это — страна.

— Фотограф от них приедет, — продолжил Мельниченко. — Подготовьтесь. Коровник — чтобы блестел. Поля — чтобы зеленели. Кузьмичёв — чтобы стоял, как памятник. Понятно?

— Понятно, Василий Григорьевич.

— И ещё. Корытин — звонил мне вчера. Из Москвы. Просил передать: «Дорохов — на совещание в Минсельхоз. Сентябрь. Доклад об опыте.»

Минсельхоз. Москва. Доклад. Не на областном совещании в Курске, где триста человек и чай в подстаканниках, — а в Минсельхозе РСФСР, где — замминистры, начальники управлений, люди, которые определяют политику сельского хозяйства страны.

— Принял, — сказал я.

— Дорохов, — голос Мельниченко стал тише, серьёзнее, — вы понимаете, что происходит?

— Понимаю.

— Вы — витрина. Не районная, не областная — витрина Продовольственной программы. Это — слава. Это — ресурсы. Это — защита. Но — это и мишень. Каждый, кому ваш успех — как кость в горле, — теперь будет искать, к чему прицепиться. Потому что витрину — всегда проверяют.

— Нина Степановна — гарантирует, — сказал я. — Документы — безупречны.

— Нина Степановна — хорошо. Но — следите. За каждой бумажкой. За каждой копейкой. За каждым словом. Витрина — должна быть чистой. Насквозь.

— Будет чистой, Василий Григорьевич.

— Жду, — сказал он. И повесил трубку.

Последствия — начались немедленно.

Делегации — утроились. Если раньше — два вторника в месяц (кузьмичёвский лимит, который я установил весной прошлого года), то теперь — каждую неделю. Кузьмич пришёл — предсказуемо — и сказал:

— Палваслич, опять?

— Опять, Кузьмич. Но — временно. Программа — две-три недели ажиотажа, потом — спадёт.

— Спадёт, — повторил он с сомнением, которое было слышно как скрип несмазанной двери. — Ладно. Только — Крюкова не забирай с поля каждый день. У нас — посевная по ходу.

Крюкова не забирал. На делегациях — стоял сам, рассказывал сам, показывал сам. Иногда — подключал Антонину (молочный цех — её гордость, и Антонина водила экскурсии с видом директора завода, принимающего иностранную делегацию: белый халат, прямая спина, каждый вопрос — ответ с цифрами).

Журналисты — приехали. Первым — Птицын, наш, районный, который считал себя уже почти областным: «Павел Васильевич, я — первый! Я ещё в прошлом году писал!» Птицын — обижался, что не он открыл «Рассвет» для «Сельской жизни». Я объяснил: «Олег Вячеславович, вы — открыли. Ваша статья в 'Курской правде" — основа. Без вас — никто бы не узнал.» Птицын — просиял. Романтик.

Вторым — журналист из «Курской правды». Серьёзный мужчина лет сорока, с фотоаппаратом «Зенит» и блокнотом, в котором уже были — заранее — написаны вопросы. Профессионал. Я провёл его по маршруту: правление (цифры), поле (зелень), коровник (масло), молочный цех (Антонина). Статья вышла через неделю — с фотографией Кузьмича на поле и заголовком, который я не видел заранее: «Председатель, который опередил программу.»

«Опередил программу.» Вот оно. Двенадцать слов в заголовке областной газеты — и «Рассвет» из «одного из лучших» стал — символом. Не потому что мы — лучшие (были хозяйства крупнее, богаче, технически оснащённее). Потому что мы — «опередили». Сделали раньше, чем сказали. Построили модель, которая совпала с программой — до того, как программа была объявлена. Совпадение? Для читателей «Курской правды» — да. Для Нины — нет. Для меня — тоже нет.

Но — пусть. Совпадение — удобная версия.

Третьим — приехал фотограф «Сельской жизни». Из Москвы. Молодой парень с двумя камерами на шее, в джинсах (настоящих, фирменных, каких в Рассветово не видели ни разу), с чемоданом, в котором обнаружились три объектива, вспышка и плёнка «Kodak» — тоже фирменная. Деревня — приняла его с тем благоговейным любопытством, с которым принимала всё московское: «Из Москвы? Из газеты? Настоящий?»

Фотограф — настоящий. Снимал три дня. Коровник — с разных ракурсов (Антонина — позировала с коровой, что для неё было неожиданно: Антонина с трактором позировала бы с удовольствием, а с коровой — стеснялась). Поля — панорамой, с горизонтом и облаками (красиво — даже я признал). Кузьмича — на фоне убранного поля (ну, не убранного — зелёного, но фотограф сказал: «Нестрашно, зелёное даже лучше»). Меня — у правления, с блокнотом в руке и Катиным рисунком на стене за спиной (школа с газовой трубой и кошкой на крыше — рисунок стал непреднамеренной визитной карточкой «Рассвета»).