— Можно, — сказал Крюков, прежде чем я успел ответить. — Если будешь делать всё, что я скажу. По срокам. По нормам. По технологии. Без самодеятельности.

— Буду, — сказал Степаныч.

— Записываем, — сказал Крюков.

Митрич молчал. Я посмотрел на него.

— Митрич?

— Двадцать шесть, — сказал он. — Нормально будет.

Двадцать шесть. Было двадцать два. Рост — четыре за сезон. Скромно? Для Митрича — нет. Митрич никогда не обещал больше, чем мог дать. Зато — давал всегда. Тихий, надёжный, без амбиций, но с результатом. В любой команде нужен такой человек: не звезда, не лидер — фундамент.

— Двадцать шесть — хорошо, — сказал я. — Итого: Кузьмич — тридцать пять на экспериментальном, тридцать два — тридцать три по бригаде. Степаныч — тридцать. Митрич — двадцать шесть. Среднее по хозяйству — если всё сложится — тридцать — тридцать один. Это — лучший результат в области.

— Ежели, — сказал Кузьмич.

— Ежели, — согласился я. — Но мы делаем всё, чтобы «ежели» стало «получилось».

После совещания — Крюков задержался.

Это был наш ритуал: после общего совещания — разговор вдвоём, без бригадиров, без свидетелей. Павел и агроном. Стратегия и тактика.

— Залежи, — сказал он.

— Залежи, — повторил я. — Рассказывай.

Он раскрыл тетрадь. Та самая тетрадь — потрёпанная, с закладками из обрывков газет, исписанная так плотно, что между строчками можно было бы ещё одну строчку вписать, и Крюков, кажется, иногда вписывал.

— Первая очередь. Четыреста гектаров. Второй сезон. — Он провёл пальцем по записям. — В прошлом году — восемнадцать. В этом году — двадцать пять. Я обещал. И обещаю снова.

— Уверен?

— Уверен. Гумус отработал. Первый год на залежах всегда слабее — земля привыкает, корневая система выстраивается, почвенная биота восстанавливается. Второй год — рывок. Корневая — сильная. Органика — в работе. Двадцать пять — минимум. Может — двадцать семь.

Крюков, когда говорил о земле, менялся. Уходил куда-то — в другое пространство, где существовали только почвенные горизонты, корневые системы и молекулы гумуса. Голос — ровнее, увереннее. Глаза — горят. Три года назад этот человек прятал тетрадь под стол, когда входил председатель. Теперь — объяснял мне, как работает почвенная биота, и не оглядывался.

— Вторая очередь, — продолжил он. — Четыреста гектаров. Подняли зимой. Состояние — хуже первой: залежь дольше, десять — двенадцать лет, мелколесья было больше. Ион — выкорчевал, молодцы. Но почва — беднее, восстанавливаться будет дольше.

— Прогноз на первый год?

— Пятнадцать — восемнадцать. Не больше. Ячмень и однолетние травы — неприхотливое, пусть земля привыкает. Второй год — двадцать два — двадцать три. Третий — на уровне основного фонда.

— Итого по залежам: восемьсот гектаров.

— Восемьсот, — подтвердил Крюков. — Первая очередь — двадцать пять. Вторая — пятнадцать. Средневзвешенное — двадцать. Не блестяще. Но через два года — эти восемьсот гектаров будут давать столько же, сколько основной фонд. А может — больше: залежная земля после восстановления — как отдохнувший спортсмен.

— Иван Фёдорович, — сказал я, — «Рассвет» за три года вырос на четверть.

— На двадцать девять процентов, — поправил Крюков. — Я считал.

Конечно, считал. Крюков считал всё. Это его способ существования — через цифры, через данные, через тетрадь. Мне иногда казалось, что если бы Крюков родился в другое время и в другом месте, он был бы аналитиком в большой консалтинговой фирме: строил бы модели в Excel, рисовал бы графики в PowerPoint и получал бы шестизначную зарплату. Вместо этого — тетрадь, карандаш и чернозём Курской области. Впрочем, чернозём, пожалуй, честнее Excel.

— Двадцать девять процентов роста площадей за три года, — повторил я. — При этом — рост урожайности на основном фонде с пятнадцати до двадцати восьми. Это — удвоение.

— Почти.

— Почти удвоение, — согласился я. — Крюков, ты понимаешь, что это значит?

Он посмотрел на меня.

— Понимаю, — сказал он. — Это значит, что мы делаем всё правильно. И что останавливаться нельзя.

— Именно.

Он закрыл тетрадь. Помолчал.

— Статья, — сказал он вдруг.

— Что — статья?

— В «Земледелие». — Он посмотрел в окно. — Я начал писать. Черновик. По микроэлементным подкормкам. Данные за два сезона — есть. Если в этом году подтвердится на экспериментальном участке Кузьмича — будет третий сезон. Три сезона — это уже серьёзно.

— Пиши, — сказал я. — Это — важно. Не только для журнала. Для тебя.

Он кивнул. Не стал спрашивать, что я имел в виду. Понял.

Крюков ушёл. Я остался в правлении.

Три тысячи шестьсот гектаров. Десять тракторов. Три бригады. Двести гектаров экспериментального участка — тридцать пять центнеров, если земля и небо позволят. Восемьсот гектаров залежей — в работе. Удобрения — из области и из района. Микроэлементы — впервые. Команда — готова.

Это — самая сильная позиция, которую «Рассвет» занимал за все три года моего председательства.

Посевная началась десятого апреля.

Я не буду описывать каждый день — потому что каждый день был похож на предыдущий, и это — хороший знак. Хорошая посевная — скучная посевная. Без авралов, без поломок, без «Палваслич, трактор встал посреди поля и не заводится». Техника — работала. Люди — работали. Крюков — командовал. Кузьмич — пахал. Степаныч — пахал. Митрич — пахал. Серёга Рябов — на тракторе, первый, как всегда: встаёт затемно, ложится затемно, в перерывах — ест бутерброды, приготовленные Тамарой (да, Тамара готовила бутерброды не только Кузьмичу, но и всей первой бригаде; это не входило в её обязанности, но — Тамара).

Я приезжал на поля дважды в день — утром и вечером. Не чтобы контролировать — контролировал Крюков. Чтобы — видеть. Три года назад я приезжал и думал: «Господи, как это всё работает? Как эти люди в этих условиях что-то выращивают? Как вообще существует сельское хозяйство в стране, где запчасти к трактору нужно 'доставать", а удобрения — 'выбивать"?»

Теперь — приезжал и видел систему. Не идеальную — идеальных систем не бывает. Но — рабочую. Тракторы шли ровно, один за другим, по полю, разлинованному крюковскими вешками. Сеялки — стучали. Земля — переворачивалась, чёрная, влажная, пахнущая тем запахом, который нельзя описать и нельзя забыть: запах весенней пашни. В «ЮгАгро» я сидел в офисе с кондиционером и смотрел на графики посевной на экране монитора. Здесь — стоял на краю поля, и земля была под ногами, и запах был настоящим, и тракторы были настоящими, и люди были настоящими.

Знаете, в чём разница между управленцем и председателем? Управленец управляет процессами. Председатель — стоит на краю поля и чувствует, как земля просыпается.

Через три года я начал это чувствовать.

Кузьмичёв участок — южный склон — засеяли двенадцатого.

Кузьмич отнёсся к этим двумстам гектарам как к личному проекту. Не «работа», не «задание» — проект. В его понимании — и в моём тоже, хотя мы использовали разные слова для одного и того же.

Крюков лично — лично! — проверил каждый мешок семян. Протравка — двойная. Норма высева — расчётная, по граммам, не «на глаз, как привыкли». Удобрения — внесены с точностью, которую Крюков обеспечивал, стоя рядом с разбрасывателем и считая обороты.

— Иван Фёдорович, — сказал Кузьмич, наблюдая, как Крюков шагами отмеряет расстояние между рядками, — ты бы ещё линейку взял.

— Если б была — взял бы, — ответил Крюков без тени иронии.

Кузьмич хмыкнул. Не обидно — уважительно. Два Ивана — бригадир и агроном — за три года научились работать в паре. Кузьмич давал руки, опыт и упрямство. Крюков — знание, расчёт и тетрадь. Вместе — получалось больше, чем по отдельности. Синергия, если по-корпоративному. Мужики, если по-деревенски.

Микроэлементную подкормку по листу — первую — Крюков запланировал на конец мая, в фазе кущения. Вторую — в июне, в фазе выхода в трубку. Бор — для зерна: повышает количество зёрен в колосе. Марганец — для корня: усиливает поглощение питательных веществ. Цинк — для стрессоустойчивости: помогает растению пережить жару, если она будет.