«Сдаюсь! Придётся идти на поклон к Кату Ворону. Пусть он разбирается с непонятной тварью. Жаль, конечно, головомойка будет знатная. Но если он так беспокоится за сохранность Орловой, пусть забирает её себе», — Даджи потянулся к флейте, что напомнило ему о Клермоне. «Да, чего-то наш Маленький принц давно не кажет нос. Или он собирается вечно отсиживаться в “Звёздном мосту”? Тогда пусть заведёт свою женщину, которая будет присматривать за его княжеством, а Мирелле и так хватает дел», — ревниво подумал он.

ГЛАВА 19. Основной инстинкт. Пьянка как повод для предложения руки и сердца

Счастливая тем, что Даджи отпустил её подобру-поздорову, Татьяна со всех ног устремилась к хоу гун[43]. Влетев в небольшую отдельную постройку, которую отвели ей для проживания, она прислонилась к дверному косяку и облегчённо выдохнула. «Слава богу!» — порадовалась она и тут же страдальчески поморщилась, припомнив своё поведение с демоном-лисом. «Всё! Больше никаких споров и дурацких выходок! Только вежливость и никаких улыбочек. Иначе это плохо кончится. С другой стороны, кто же знал, что ему плевать на чувства Миреллы, и он, вот так запросто, предложит спать с ним. Господи, да никогда в жизни!.. Дура! Сейчас же прекрати! Уже забыла, как он издевался над тобой?» Татьяна прижала ладони к горящим щекам, но, вопреки желанию, ей вспоминалось не только то плохое, что было, когда она находилась на положении рабыни у Даджи. Под настроение он вёл себя как нежный и внимательный любовник, и это было хуже всего. Только появлялся росток надежды, что кошмар остался позади, как он переходил к столь изощрённым пыткам, что от ужаса у неё шевелились волосы. Причём от такого предательства она страдала ничуть не меньше, чем от физической боли.

Лицо девушки помрачнело. «Орлова, приди в себя! Нефиг идти на поводу у инстинктов. Даже если чувства садистов меняются, своим привычкам они не изменяют. Примером тому Мирелла. Чуть что, и Даджи сразу же берётся за плётку. Ну да, пока чувства сильны, он ещё сдерживается, но любовь не вечна. Однажды он разозлится так, что без колебаний её убьёт. К тому же он людоед, а это значит, что его любовь не более чем любовь тигра к овечке».

Выйдя из ванной комнаты, Татьяна обнаружила незваную гостью. Мирелла сидела за её рабочим столом и с явным интересом читала заметки Даджи, содержащие практики для выхода на энергетический уровень.

— Господин послал меня сказать, что твоё наказание отменяется, — спокойным тоном проговорила она.

— Ну? — вопросила Татьяна и враждебно добавила: — Вали отсюда, если это всё. Тебе здесь не рады.

Видя, что Мирелла не уходит, она, чтобы не стоять перед ней, села напротив и бросила на неё оценивающий взгляд. «Уже успела переодеться и причёска волосок к волоску. Что-то они слишком быстро. Времени с моего ухода прошло всего ничего. Никак у Даджи нелады с потенцией. Нет, не может быть. В таком случае он как следует выдубил бы ей шкуру, и она не сидела бы здесь спокойная как удав».

Не поднимая глаз, Мирелла слегка улыбнулась, затем неспешно закрыла тетрадь и положила её на прежнее место.

— Гадаешь, почему я здесь, а не в спальне господина? За это я должна поблагодарить тебя.

Татьяна сердито посмотрела на красавицу-ведьму. В душе она завидовала её самообладанию и умению манипулировать окружающими. «Изворотливая гадюка! Сама же натворит дел, а виноваты все, кроме неё. Даже этот мерзавец Даджи покупается на её лживые речи и актёрские ужимки, хотя кому уж знать их, если не ему», — раздражённо подумала она.

— Что тебе нужно? Только не говори, что благодарна мне за отмазку. Всё равно не поверю.

Мирелла пожала плечами и поднялась.

— Как скажешь, — равнодушно бросила она и, обернувшись в дверях, добавила: — Не опаздывай на ужин… Спасибо.

«Не иначе я ослышалась», — усмехнулась Татьяна, не зная, как ещё расценивать брошенную вскользь благодарность.

***

Назначенный день настал слишком быстро, во всяком случае, так показалось Клермону. Голова была ясной, и чувствовал он себя преотлично, хотя накануне вечером ему казалось, что он не сможет уснуть. Но нет, стоило голове коснуться подушки, и он сразу же провалился в глубокий сон. Тем не менее волнение всё же сказалось, оно отыгралось на его аппетите. Поэтому он лишь выпил кофе и сразу же встал из-за стола.

— Я готов, — сказал он и ощутил, как в преддверии неизбежного ёкнуло в груди.

Владычица ночи кивнула и тоже поднялась.

— Хорошо, идёмте, — она взяла его под руку. — Не переживайте, вы ничего не почувствуете. Не думаю, что мои слова вас подбодрят, но это действительно так. Никто из подвергшихся наложению психоматрицы не жаловался на какие-либо неудобства, связанные с самой процедурой.

«Ну, конечно! Когда в тебя вселяется демон, помнить уже некому», — угрюмо подумал Клермон.

— Кат Ворон здесь? — спросил он.

— Пока нет, но обещал присутствовать. Если хотите, мы можем его подождать.

— Не стоит, — отказался Клермон.

Известие, что друг не пришёл, вернуло ему полузабытое чувство. Так ощущает себя ребёнок, которого предали самые близкие люди. Чтобы закалить характер сына, князь Ратмир Красноземельский с раннего детства оставлял его одного перед лицом опасностей, причём не шуточных. Когда Клермон подрос, ту же тактику использовал его наставник. Такое воспитание принесло свои плоды, правда, с горчинкой. Впоследствии Клермон ни на грош не доверял ни тому ни другому, хотя обоих любил и уважал. Да и побег из дома был своеобразной местью отцу и наставнику — мол, хотели от меня инициативности и самостоятельности, вот и получите.

Поймав себя на том, что по-детски злится на Ката, Клермон внутренне усмехнулся. «Ну нет, прошли те времена. Отец и наставник были правы, веры нет никому. К тому же жизнь выучила, что предать может любой, даже близкий друг, не говоря уж о временных союзниках. В конце концов, у всех на первом месте свои интересы…»

— Интересно, меня вы тоже воспринимаете как ту, что может предать в любой момент? А может, я для вас и не друг вовсе? — прервал его размышления голос Владычицы ночи.

— А вам не кажется, что подслушивать чужие мысли также нехорошо, как читать чужие письма? — сказал Клермон и повернул голову, глядя на спутницу. — Или вы придерживаетесь другого взгляда на этот вопрос?

Владычица ночи заметно покраснела.

— Извините. Конечно же, это неприлично. Видите ли, дело в том, что в нашем обществе, если кто-то не скрывает свои мысли, значит, он хочет быть услышанным.

— Прошу прощения, я не знал. К тому же я не умею скрывать мысли.

— Это вы простите меня. Я знаю, что вы не умеете ставить мыслещит, тем не менее без зазрения совести пользуюсь этим. Поверьте, больше этого не будет.

— Спасибо. Теперь что касается вашего вопроса. Если честно, я не знаю, как к вам относиться. Ведь вы женщина, а дружба — это чисто мужское понятие.

— Вот как! — улыбнулась Владычица ночи. — Ладно, не стану вас разубеждать. Общество на Трисе ещё не созрело для равенства мужчин и женщин. Просто поверьте, что дружба есть и между мужчиной и женщиной и, что удивительней, она есть даже между женщинами, хотя в это трудно поверить мне самой. Среди друзей отчего-то у меня никогда не было подруг, одни лишь друзья-мужчины.

— У вас прогрессивные взгляды, — вежливо заметил Клермон.

Естественно, он был не согласен с позицией спутницы, но промолчал. Иначе это говорило бы о его дурном воспитании. Ведь она была женщиной, а с ними мужчины не спорят о таких серьёзных материях, как политика, война, философия и прочее мироустройство. Никогда. Общество, которое его воспитало, считало, что это также нелепо, как спорить с маленькими детьми.

К тому же они уже пришли, судя по тому, что перед ними распахнулись невидимые до того двери.

Знай Клермон, что такое операционные, он сказал бы, что та, в которую его привели, мало чем отличается от своих сестёр по назначению. Разве что медицинское оборудование выглядит иначе, чем в том же госпитале хранителей, где ему всё же довелось побывать. Но туда его доставили в бессознательном состоянии, а потом начались такие бескровные пытки, что ему было не до наблюдений. Как бы то ни было, он поверил на слово Владычице ночи, что имеющиеся приборы по своей функциональности почти ничем не уступают тем, что имеются в госпитале хранителей, а кое в чём даже их превосходят. Правда, лучше бы она этого не говорила. При воспоминании о том, что ему пришлось пережить в госпитале хранителей, у него снова начался мандраж. Особенно стоило ему лечь в капсулу, предназначенную для медицинских манипуляций.