Маленький встал у петель, в метре от створа, и поднял что-то длинное. Штрелов поймал это в прицел. Шомпол, загнутый крюком, на бечёвке.

Крюк зацепил ручку. Маленький отступил на шаг вдоль стены и дёрнул. Дверь распахнулась наружу.

Изнутри ударил Хёльцель — в пустой проём. Туда, где стоит человек, который открывает дверь рукой.

Маленький бросил гранату от бедра, вбок, не заглядывая. Из двери выбросило облако мела. Маленький вошёл в облако наискось, от петель, и в проёме не задержался ни на миг.

Внутри дважды коротко простучал автомат.

Чисто, отметил Штрелов. Таких он за два года видел немного, и почти все они были мёртвы.

Из двери вышел человек с поднятыми руками, белый от мела, и кашлял. Штрелов поймал в прицел его лицо. Брандт. Большой русский взял его за шиворот и уложил на дно балки.

Удача, значит, сработала. На одного из троих.

Штрелов перевёл прицел на дверь.

Маленький вошёл от петель. Выйдет так же: быстро, от косяка, шаг вдоль стены — и вон из створа. Так выходят все, кого научили. Штрелов не стал целиться в проём. Он выбрал на стене точку в одном шаге от косяка, на уровне груди невысокого человека, и положил на неё перекрестье.

Он целил не в дверь. Он целил в правильный шаг.

Ранить было можно. Раненый в балке — это ещё двое, которые полезут его вытаскивать. Так Штрелов работал с теми, кто не умел. Этот умел. Таких не ранят.

Маленький вышел. Быстро, не задерживаясь, от косяка. Переступил порог. Сделал шаг вдоль стены.

Штрелов нажал.

Приклад толкнул в плечо. Маленький упал на своём правильном шаге.

Штрелов уже передёргивал затвор. Большой бросился к маленькому. Перекрестье легло ему между лопаток. Большой сгрёб маленького одной рукой, как мешок, и одним движением ушёл с ним в проём. Полсекунды. Меньше.

Палец лежал на спуске и не нажал. Нажимать было не во что.

Большой. Быстрый. Не дурак.

«Пила» на краю балки заработала снова — длинно, веером, по дальним скатам. Пули шли по соседнему бугру, по полыни, по мелу. Искали. Штрелов не шевелился.

Дверь, распахнутая на петлях, покачалась и встала.

К полудню солнце нагрело бугор.

Мел под плащ-палаткой отдавал жар, как печная плита после топки. Воздух над балкой дрожал, и дверь в прицеле плыла, как отражение в луже. Мухи нашли Штрелова к девяти. Он их не отгонял. Мухи не шевелят полынь, а человек — да.

Фляга была одна. Штрелов пил по глотку в час и считал часы по солнцу.

Считал он и другое. Счёт он не записывал нигде: бумага попадает к русским вместе с тем, у кого она в кармане. Сегодняшний был двести двенадцатым. Офицеров среди них — шестьдесят один. Маленький офицером не был. Маленький был хуже: он учил других. Это было видно по тому, как большой шёл за ним вдоль стенки — шаг в шаг, как подмастерье за мастером по коньку крыши.

Двести двенадцать за два года. Русские не кончились. Кончилось у него другое: Терек, Маныч, Ростов, Харьков, опять Харьков. Каждый его выстрел где-то в тылу на картах превращался в стрелку, а стрелки поворачивали назад.

Он ненавидел их без крика, как мастер ненавидит заказчика, испортившего хорошую работу. Фюрера, который двигал дивизии, которых уже не было. Генштаб, который это рисовал. Бёме, который делал то же самое в масштабе одной балки. Остальное — сожжённые деревни, ямы за городами, всё, о чём писали русские в листовках, — Штрелова не касалось. Его касалось одно: его работу, лучшую работу в этой армии, два года спускали в сортир.

К вечеру русские вынесли маленького из блиндажа. Штрелов видел только сапог, на секунду, у самой стенки. Выносили со стороны петель, где его не было видно. Больше к двери никто не подходил.

Уходил он в темноте, другой дорогой.

По обратному скату бугра шла промоина от весенних ливней, засыпанная меловым щебнем. На щебне следа не остаётся. Штрелов сполз по ней на животе до самого низа и только там встал.

Гильзу он не подобрал. Гильзы подбирают, когда боятся, что найдут лёжку. Лёжку найдут всё равно: у русских тоже есть люди, которые читают землю. Пусть найдут и гильзу. Пусть знают, что это была не случайность.

— Хёльцель? — спросил Бёме.

— Убит. Шмидт убит. Брандт в плену.

— А русские?

— Один.

Бёме посмотрел на него поверх плошки.

— Один за троих, обер-ефрейтор. Обмен не в нашу пользу.

«Обмен был твой», — подумал Штрелов.

— Так точно, — сказал он.

Бёме сложил карту и убрал в планшет.

— Эсэсовцы из «Викинга» говорят, их везли на север, под Белгород, — сказал он. — Уже погрузили. Потом развернули эшелоны сюда.

Штрелов понял раньше, чем Бёме договорил. Эсэсовский танковый корпус не возят с севера на юг, если на севере ещё на что-то надеются. Большое наступление, о котором весь июль шептали в окопах, кончилось. Кончилось, как на Тереке: словом в сводке.

— Выравнивание, — сказал он вслух.

— Что?

— Ничего, господин оберлейтенант.

Почта догнала полк в середине августа.

Письмо от Эльзы шло две недели. Писала она аккуратно, крупно, как пишут люди, которые помнят, что письмо прочтёт цензор. Лотта пошла. Маленький Пауль, которого Штрелов видел только на карточке, держит голову и кричит по ночам — «весь в тебя». Гюнтер перешёл из юнгфолька в гитлерюгенд, ходит в форме, очень гордый и говорит, что хочет на фронт, пока война не кончилась.

Пока не кончилась. Штрелов перечитал это место дважды.

Дальше Эльза писала, что в почтовые ящики бросили листки: доктор Геббельс призывает женщин с детьми выехать из Берлина. Вывозят по деревням, в Восточную Пруссию, в Вартегау. Соседка с третьего этажа уже уехала. Эльза не поедет: куда она с двумя малыми к чужим людям, да и квартиру займут. «Не волнуйся, подвал у нас хороший».

Рядом на ящике сидел ефрейтор Ниманн из Гамбурга. Ниманну третью неделю не было писем. Про Гамбург в сводке стояло два слова: «террористический налёт». Говорили, что за одну ночь выгорел целый район, Хаммербрук. Говорили, что горел асфальт. Ниманн был из Хаммербрука.

Он посмотрел на письмо в руках Штрелова и отвернулся.

Штрелов достал карандаш и написал на обороте открытки, мелко, чтобы поместилось:

«Эльза. Уезжай с малыми, куда скажут. Квартира — это камни. Подвал — не защита. У нас всё хорошо. Фронт выравниваем. Курт».

В десять вечера на юге зажглись фары.

Сначала несколько, потом сотни — длинной неровной цепью по всему горизонту. Цепь качнулась и поползла. Над ней поднялся вой, тонкий, на одной ноте, как провод на ветру.

— Со светом едут, — сказал Митька. — Танки.

Мы стояли на дамбе над плавнями, и отсюда было видно километров на двадцать. Там, куда ползли фары, лежал город. Зарево над ним стояло третьи сутки — рыжее, неподвижное, как нарисованное. Теперь в зарево шли танки с фарами и сиренами. За ними шли три армии — это я знал не по гулу.

Нашей дивизии в этом штурме места не нашлось. Мы держали берег севернее и смотрели.

— Там город берут, — сказал Митька.

— Без нас, — сказал Кабаков. — И без бани.

Под утро со стороны зарева ударило несколько раз подряд — тяжело, с долгим эхом над водой. Дамба под ногами вздрогнула.

Грачёв снял очки, протёр их и надел снова.

— Плотина, — сказал он. — Днепрогэс. Её в учебнике печатали. На развороте.

Больше про плотину никто ничего не сказал.

Бартош стоял у края дамбы и смотрел на реку. Днепр здесь был шириной с полкилометра — серый, гладкий, с островами в тальнике. Другой берег поднимался из воды жёлтой глиняной стеной.

— Большая, — сказал Бартош. — Ангара злее. Эта ширше.

Лодки, понтоны и паромы ушли выше по реке, к дивизиям первого эшелона. Нам достался только приказ: в ночь на двадцать четвёртое переправиться на подручных средствах южнее Днепропетровска и зацепиться за правый берег.

Подручные средства выглядели так — вдоль всего берега, по плавням, пехота набивала плащ-палатки соломой, увязывала их в тюки и садилась на тюки верхом, пробуя, держат ли. Кто-то тащил к воде ворота. Кто-то — корыто. Двое из соседней роты катили по песку пустую бочку из-под солярки и спорили, кто на ней поплывёт.