Он знал, кто вошёл. Посёлок знал со вчерашнего вечера.

— Витя, — сказал он. — Виктор Андреевич. С возвращением. С победой. Вот, значит, как…

Он говорил и пятился. До стены за прилавком. Дальше пятиться было некуда.

Я смотрел на него.

Морда Степана Кузьмича была моей легендой. Я рассказывал её всю войну: невеста, директор магазина, морду набить. Сомов её проверял. Сомов вычеркнул Тихонова из дела. «Морда теперь ваше личное дело, документами не обеспеченное. Дойдёте до Берлина — действуйте по обстановке».

Я дошёл до Берлина.

Обстановка была такая: маленький испуганный человек у стены за прилавком. Нюры в магазине не было. Я не спросил, где она.

В магазине было ещё двое — старуха у весов и мальчишка у двери. Смотрели.

Я зашёл за прилавок. Встал в метре. Как на занятии.

Степан Кузьмич зажмурился.

Один раз. Коротко, без замаха. Снизу. В нос. Не сильно. Ровно столько, сколько надо, чтобы пошла кровь и ничего не сломалось. Так показывают на занятиях курсантам — один раз, медленно, а потом в полную силу на мешке.

Степан Кузьмич сел на пол за прилавком. Схватился за нос. Между пальцами потекло.

— Это от Вити, — сказал я.

Повернулся. Вышел.

На крыльце я остановился. Мальчишка от двери выскочил следом. Стоял, смотрел на меня снизу вверх, раскрыв рот.

Синицын бы записал: «Морда — 1. Израсходована. Основание — по обстановке».

Я спустился с крыльца и пошёл домой.

Ружьё я разобрал через неделю.

Мать ушла на фабрику, в утреннюю смену. В доме было тихо. Солнце шло в окно, через резной наличник, и ложилось на стол квадратами.

Я развязал свёрток. Плащ-палатку — на стол. На плащ-палатку — обрез. Рядом — тетрадь Фомичёва. Тряпица со старой пружиной и обломком петли. Три латунные скобы.

Открыл тетрадь.

«Ружьё. Как реставрировать. По пунктам».

Почерк Фомичёва — круглый, аккуратный, буквы с наклоном назад. Как у человека, который двадцать лет писал мелом размеры на заготовках.

«1. Двойники — снять. Не на стену. В ящик. Пусть лежат».

Я сложил скобы в ящик комода. Задвинул.

«2. Надставки на спицах курков — отвернуть винтики. Винтики — не терять. Надставки — к двойникам».

Я взял отвёртку. Отвернул. Винтики были крохотные, с блоху. Я положил их в спичечный коробок. Надставки — латунные, с насечкой — легли в ящик рядом со скобами. Спицы курков стали короткими, как были. Курки — голыми, родными.

«3. Пружины — не трогать. Правая — моя. Золинген. Она честная. Левая — родная. Пусть служит. Старая правая — в тряпице. Если правая сядет — поставить старую. Но правая не сядет».

Я не тронул пружины.

«4. Стволы. Щёлочь. Ветошь. Шомпол. Потом — масло. Немного. Потом — ветошь сухая. Чтобы блестело, но не капало».

Щёлочь у матери была — в бутыли, для стирки. Шомпол — свой. Ветошь — от старой рубахи. Я чистил стволы час. Пока ветошь не вышла белой. Потом масло. Потом — сухая.

Стволы блестели. Изнутри, если смотреть на окно, — два ровных светлых круга.

«5. Ложу — не трогать. Проволоку — не трогать. Узлы — НЕ ТРОГАТЬ».

Последнее было подчёркнуто. Два раза.

Я посмотрел на ложу.

Трещина. Поперёк, у шейки, старая. Проволока поверх. А поверх проволоки — узлы. Два ряда. Заломные. Бартош завязал их в Сталинграде, в подвале, при коптилке. Узлы держали всю войну. Ни разу не ослабли. Ни в Изюме, ни в шахтах, ни в Познани, ни на Одере, где он сам ушёл под лёд.

Узлы реставрации не подлежали.

«6. Всё. Ружьё вернулось к себе. На стену. Мне показать потом. Фомичёв».

Я собрал обрез. Курки — на месте. Стволы — на месте. Ложа — с проволокой и узлами. Закрыл. Щелчок — сухой, твёрдый, ровный.

Взвёл правый. Спустил на пальце, медленно. Взвёл левый. Спустил.

Ружьё было пустое. Ни одного патрона. Ни в стволах, ни в доме.

Я встал. Подошёл к стене, к лавке. К гвоздю.

«Послужи и на этой войне, — сказал я ему когда-то. — Клянусь: отреставрирую и на стену повешу».

Оно послужило.

Я поднял обрез. Повесил на гвоздь.

Поправил. Чтобы висел ровно.

Отошёл.

Солнце шло в окно через резной наличник. Квадраты лежали на полу, на лавке, на стене.

Обрез висел на стене.