— Я предлагаю вывести тех, кто воевать уже не может. Позицию держат здоровые. Раненые её не держат, они её едят: воду, бинты и людей, которые с ними сидят.

Гнатенко долго молчал.

— Сколько заберёшь? — спросил он наконец.

— Сколько дойдёт. Ходячих — всех. Тяжёлых — на носилках, но их немного унесём, у меня одиннадцать человек.

— Ящики зачем?

Гнатенко обвёл взглядом своих, вернулся ко мне и сплюнул воздухом.

— Забирай.

Мы вышли в два часа ночи. Девятнадцать человек: мои десять, восемь раненых и проводник. Ходячих вели под руку, двоих несли.

Дорога назад была та же, но с крюком мимо спаленного машинного отделения, а груз был гораздо тяжелее.

В дренажной трубе один из раненых начал захлёбываться кашлем, и мы стояли на карачках в вонючей воде минут пять, зажимая ему рот, пока сверху опять кто-то не прошёл.

Прошли. Ушли.

К нашим мы добрались перед рассветом. Из девятнадцати дошли семнадцать. Один тяжёлый умер в трубе, второй — уже на выходе, в подвале, метрах в ста от своих. Его донесли, и это, наверное, тоже что-то значит.

Мои — все, кроме Сафонова.

Карасёв встретил нас у входа в подвал. Лицо было бессонное.

— Живые?

— Один двухс… — Я одёрнул себя и исправился: — Убит красноармеец Сафонов. Осколком, на третьем ярусе элеватора. Вывели восьмерых раненых из гарнизона.

— Восьмерых? — Карасёв поднял брови. — Тебе приказано было доставить и вернуться.

— Так точно. Доставили и вернулись.

— С восемью чужими ранеными.

— Так они по дороге попались, товарищ лейтенант.

Карасёв махнул рукой — заводите раненых — и повернулся ко мне:

— Обухов, ты когда-нибудь выполнишь приказ так, как он написан?

— Обязательно, товарищ лейтенант. Как только напишут правильно.

Карасёв не обиделся.

В подвале нас напоили. Мутный кипяток из закопчённого котелка, который ещё позавчера казался мне настоем ржавых гвоздей, теперь показался лучшим, что я пил в двух жизнях.

Тюрин налил мне первому. Я передал Грачёву, Грачёв — Митьке, Митька выпил и почему-то заплакал, а потом сказал, что это от дыма.

Никто не стал спорить.

Кабаков осмотрел нас всех — чёрных, обгорелых, с потрескавшимися губами — и вынес заключение:

— Прям как черти.

— Кабаков, — прохрипел Полещук. — У тебя вши-то живы?

Кабаков полез в шинель, поискал и с искренним удивлением сообщил:

— Ушли.

— Куда?

— А чёрт их знает. Может, к немцам подались. У них там воды больше.

Подвал засмеялся — тихо, потому что громко смеяться потрескавшимися губами больно.

Я лежал и не мог заснуть. Ожог на левом предплечье — приложился к чему-то раскалённому на лестнице, даже не заметил когда и как — тянул и дёргал. Нога ныла. В горле стоял вкус горелого зерна, и я подозревал, что он останется со мной надолго.

Грачёв подсел, когда все уже улеглись.

— Придумал, — сказал он.

— Что придумал?

— Как пленных вести, — он смотрел не на меня, а в стену. — Если рот заткнуть и руки за спину, а второй конец верёвки — конвоиру на пояс, тогда конвоир не идёт отдельно, он идёт как все, только тащит. И стрелять может.

Я прикинул.

— Дёрнется же, Юра. Нашумит. Увидит своих и рванёт, и будь что будет. Сам подумай, сколько дел наделает в отчаянии даже связанный по рукам и ногам, которого как мешок на плече несут.

Он принял ответ и ещё посидел.

— Хочу, чтобы был способ, — наконец сказал он.

— Я тоже хочу.

Грачёв ушёл, я лёг, и навалилась беспомощность. Моряков я не вытащил. Вывел восьмерых раненых, Гнатенко на прощание пожал мне руку, но человек тридцать остались в бетонной коробке, где горит зерно, нет воды и через двое суток всё закончится.

Впервые с того момента, как я тут очнулся, я упёрся в стену, которую нельзя обойти. В доме всегда есть лазейка. В комнате всегда есть угол. У приказа всегда есть зазор.

А у элеватора — нет. Его нельзя удержать, сколько ни думай: нет воды, патронов, связи, а немцы не хотят оставить его в покое.

Бывают объекты, которые не берутся и не держатся.

Я перевернулся на другой бок и обнаружил в кармане чужую самокрутку — свёрнутую, аккуратную, так и не прикуренную.

Оставил в кармане.

Надо было поспать хотя бы три часа, потому что утром будет новая задача, а отделение у меня теперь из пяти человек и одного Митьки.

Раненых грузили на носилки в семь вечера, когда начало темнеть. Их было четырнадцать — шестеро выживших, выведенных с элеватора, и восемь своих, накопившихся за неделю. Ходячих отправляли своим ходом, тяжёлых несли по двое.

— Обухов, — Карасёв стоял над схемой и водил по ней пальцем: карандаш вчера потерял. — Доведёшь до переправы. Сдашь. Примешь пополнение, восемь человек. Приведёшь обратно.

— Восемь?

— Восемь. Радуйся, у соседей четверо.

Радоваться было чему и не чему одновременно. Восемь человек — это отделение почти в полном составе. Восемь новых человек — это восемь способов не дойти обратно.

— Товарищ лейтенант, они хоть обучены?

— Они живы. — Карасёв свернул схему. — Выполнять.

К берегу шли два часа.Балка, по которой спускались к воде, была разбита так, что дороги в ней уже не было, а была тропа между воронками, и по этой тропе в обе стороны двигались люди: вниз — раненые, вверх — ящики, мешки, катушки провода и такие же, как мы, с носилками.

Никто ни с кем не разговаривал. Все берегли дыхание.

Тяжёлого мы с Тюриным несли третьим по счёту. Сменялись каждые двести метров: на битом склоне носилки тянули руки вниз тонны на две. Раненый молчал, но при каждом нашем неверном шаге коротко втягивал воздух сквозь зубы.

— Сорри, — вырвалось у меня на третьем таком вдохе, и я тут же прикусил язык.

— Чего? — не понял Митька.

— Ничего.

Американцы нынче временно союзники, но лучше соблюдать чистоту речи.

Внизу балка вывела нас на берег, и я впервые увидел Волгу вблизи. Она была огромная — широкая, тёмная, с невидимым тем берегом. От неё тянуло холодом и мокрым железом. Тут и там по воде невысоко горело, будто реку подсветили снизу.

— Красиво, — выдохнул Грачёв.

— Красиво, — согласился я. — Не смотри. Смотри под ноги, тут проволока.

Переправа не была похожа на переправу. Я почему-то ожидал пристань. Причал, сходни, порядок. А там был кусок берега, где в воду уходили сколоченные из чего попало мостки, баржи у них не было, а вокруг мостков, на песке, среди воронок, лежали раненые.

Много раненых. Гораздо больше, чем мы принесли. Они лежали рядами, накрытые чем нашлось, и между рядами ходили люди с фонарями, прикрытыми ладонью.

— Куда? — на нас налетел кто-то в шинели без петлиц. — Куда прёте? Кладите там, в третий ряд, ждите очереди.

— Сколько ждать?

— Как баржа придёт.

— А когда придёт?

Человек наградил меня взглядом и убежал. Мы положили своих в третий ряд и стали ждать.

Минут через двадцать пришлось искать врача: один из наших, с элеватора, с пробитым лёгким, начал дышать неправильно. Врач оказался женщиной лет двадцати пяти, в ватнике поверх халата, который когда-то был белым. Она стояла на коленях над носилками через два ряда от нас, и я подошёл и стал ждать, пока освободится.

— Что? — не поднимая головы, спросила она.

— У меня в третьем ряду дышит хрипло. Проникающее в грудь, повязка со вчера.

— Все хрипло дышат.

— Этот три часа назад дышал нормально.

Она подняла на меня усталое до серости лицо с тенями под глазами. Взгляд был злой и цепкий. Секунду она оценивала меня, потом молча встала и пошла следом.

Возле нашего она присела, послушала, пощупала и коротко выругалась — так, как в моей прошлой жизни ругались хирурги в приёмном покое.

— Клапанный, — бросила она куда-то в сторону. — Иглу.

Ей подали. Она сделала то, что нужно, и человек задышал.

— На баржу первым, — распорядилась она. — Вот этого. Не того, что орёт, а вот этого.