К вечеру наш участок посёлка очистили до западной окраины. На ночлег нас поставили через два дома, в доме с высоким кирпичным стояком.

Дом уже занимала штурмовая группа из другого полка — восемь человек, прокопчённые, с трофейным пулемётом. Их старший, сержант с обмороженной скулой, сперва пускать нас не хотел, потом увидел, сколько нас, и подвинулся. Разместились плотно: кто у стены, кто под лестницей, двое прямо на снятой двери. В комнате стало тесно и сыро. К ночи собрались затопить печь.

Ерёмин осмотрел топку, вынул вьюшку, посветил в канал и только потом подложил дров. Когда печь разгорелась, на кирпичах зашипел снег, от шинелей пошёл пар. Чужой сержант заговорил:

— Правильно, — сказал чужой сержант. — У соседей под вьюшкой немец колотушку оставил. Дёрнули — она и выпала. А здесь можно было не трудиться. Тут крест.

— Какой крест? — спросил Митька.

Сержант поднял коптилку. На штукатурке кирпичного стояка, на уровне глаз, белел крест — выведенный мелом и наполовину стёртый. Под нижней перекладиной сохранились три короткие черты, как зубья у гребёнки.

— Сапёрная метка, — объяснил сержант. — Стояк простукан. Где крест — там канал ищи. Нам старики ещё в полку говорили: ходил тут осенью один человек, восемь домов проверил. Печник из сапёров. Потом его вроде в разведку забрали — он через стену слышал, где немец сидит.

— Скажи, — уважительно произнёс Кабаков. — Через стену. А с виду человек как человек.

Ерёмин сидел у печи и смотрел в огонь. Крест был его. Такие метки он ставил в октябре на проверенных стояках; три короткие черты означали три канала. Ни в сапёрах, ни в разведке Ерёмин не служил. В октябре он ушёл из посёлка вместе с нами.

— Так чего крестов мало? — спросил Савин. — На весь посёлок штук восемь, говорите. А домов сколько.

— Значит, восемь и успел, — рассудил сержант. — Потом забрали человека.

Кабаков уже повернулся к Ерёмину и открыл рот. Ерёмин, не оборачиваясь от огня, сказал:

— Пущай его.

Кабаков закрыл рот. Разговор ушёл к пайку и пленным. Перед сном Ерёмин потрогал старую меловую линию, достал обломок штыка и прорезал крест заново — теперь уже в кирпиче. Потом добавил под перекладиной три насечки.

Грачёв это видел. Карандаша не достал.

Двадцать четвёртого, снимаясь с посёлка, мы прошли мимо школы.

Школа стояла: без половины крыши, с пустыми окнами, но все четыре стены держались. В коридоре намело снег, из учительской тянуло печным дымом.

Теперь в школе размещался сборный пункт чужого батальона. В большой комнате сидело на корточках десятка два бойцов из пополнения, а старший сержант с голосом дьякона читал им с ротаторного листа. С нашего листа. С печатью.

Мы остановились у двери: колонна подтягивалась, было три минуты. Серые листы пахли краской, буквы местами плыли, но Грачёв всё равно читал через чужое плечо. Чтец дошёл до седьмого пункта и произнёс: «Врывайся в комнату сразу за гранатой». В листе стояло: «за разрывом».

Рядом закаменел Грачёв и сделал полшага в комнату.

— Товарищ старший сержант, — сказал он вежливо, как на семинаре. — За разрывом. Бросил — ещё не значит, что рванула.

Чтец посмотрел на очкастого бойца, хмыкнул и сверился с листом.

— Верно. За разрывом. А ты, боец, откуда так точно знаешь?

— Читал внимательно, — сказал Грачёв.

Мы пошли догонять колонну. Митька держался до крайних домов, потом заржал, и с ним половина отделения. Грачёв шёл серьёзный.

В дивизию нас вернули вечером двадцать четвёртого. Второго февраля мы вошли на Тракторный завод.

Главный бой шёл в цехах: оттуда гулко били винтовки, и каждый выстрел под железными крышами катился дольше, чем снаружи. Нам достался край заводской территории — разбитая узкоколейка, пакгаузы, знакомый пустырь с нишами. Ниши уже заняли связисты: на бруствере сохли портянки, провода уходили за пакгаузы.

У старого хода между пятым цехом и железнодорожной веткой Синицын на минуту отстал от колонны. Я не пошёл за ним. Там в октябре мина убила Полещука. Оттуда я унёс его чистый затвор; потом затвор лёг в его короб.

Синицын вернулся, встал в строй и на вопросительный взгляд Митьки сказал:

— Сверился.

Митька больше не спросил.

Овраги за заводом ещё простреливали одиночными. Немцу уже некуда было отходить. Остатки северной группы выходили из подвалов и цехов кучками, без оружия, и шли куда показывали. Пленных стало больше, чем конвоиров. Один наш боец вёл человек двадцать; винтовка на ремне, свободная рука показывала поворот. Немцы послушно сворачивали.

На ночь встали в немецком блиндаже у оврага. Вместо печки — железная бочка с трубой через накат. На нарах лежала солома, под ними — пустые банки, в углу — связка расщеплённых досок. Ерёмин осмотрел бочку, трубу, колено, обошёл блиндаж и заглянул сверху. За растопкой полезли, когда он закончил.

Я пересчитал хозяйство: два патрона в стволах, тридцать два у Бартоша в ящике, заводской — в нагрудном кармане. С прошлого пересчёта ушло два. Синицын занёс.

Перед сном Грачёв подшивал у коптилки день. Листа с фамилиями не достал: вписывать было некого.

Цифры сошлись. Я закрыл обрез и убрал его под руку. В бочке ровно гудел огонь. Ерёмин проверял.

Первым про аэродром узнал Митька — как всегда, по слухам и по признаку «то, чего раньше не было».

Семнадцатого утром он проснулся в свои три, полежал, вышел на пост сменять Савина — и вернулся с лицом человека, у которого украли часы.

— Тихо, — сказал он мне почти обиженно. — Витёк. Совсем тихо. Ихние ночники не летали. Ни один. Я же их считаю, они у меня заместо кукушки: раз в час идёт, гудит, как утюг. А тут — ни одного за всю ночь.

Грачёв достал лист «было — нет — появилось» и вписал в среднюю графу: «ночной транспорт, авиация». Средняя графа за январь растолстела, как приходная книга у скупщика: туда по одному переехало всё немецкое хозяйство — мины по расписанию, ракеты, «рама», кухонный дым. Теперь переехали и самолёты.

К обеду слух догнал наблюдение и назвал вещи по имени: наши взяли Питомник. Главный ихний аэродром, тот самый, куда садилось всё, что прорывалось в котёл, и откуда вывозили тех, кому повезло с ранением. Слух пришёл обычным порядком, через водоносов, оброс подробностями — будто взяли прямо с самолётами, и самолёты стояли рядами, как на параде, — и к вечеру был подтверждён сводкой, которую Митька прочёл вслух ровно, без гастролей. Голос он теперь берёг, сам не зная для чего.

— Питомник, — повторил Кабаков, пробуя слово. — Это ж надо было так назвать. Питомник — место, где кормят. Щенков там, саженцы. Окончилось кормление.

Он хотел добавить ещё что-то, по своему банному обыкновению, — и не добавил. За два месяца мы все выучили эту арифметику не хуже Клинге: аэродром — это хлеб, хлеб — это паёк, паёк — это последнее, что держало ту сторону в строю. Смеяться над чужим голодом отделение перестало ещё в декабре, тихо и без уговора.

Восемнадцатого мы увидели, как оно кончилось, — своими глазами, с бруствера.

В середине дня из серого неба на запад от нас вывалился транспортник — гружёный, тяжёлый, с дымом за левым мотором. До своих он не дотянул: груз пошёл с парашютами над самой нейтралкой, четыре белых купола, и ветер понёс их не к немцам и не к нам, а посередине, в ничейный овражек.

Дальше началось то, за чем обе стороны наблюдали молча, потому что вмешиваться огнём в такое — рука не поднималась даже у войны. К овражку поползли. С той стороны — четверо, по-пластунски, толково, экономя силы, которых не было. С нашей — никто: Карасёв запретил, и был прав, а я бы запретил ещё грубее. Мы смотрели. Немцы доползли, вскрыли первый контейнер прямо в снегу — и замерли над ним. Потом второй. Потом, уже не таясь, встали над третьим в полный рост — четыре серых фигуры посреди нейтралки, по которым никто не стрелял: смотрели и удивлялись тому, что четверка как-то совсем недовольна поставками..