Синицын занёс было карандаш — и остановился.

— Не наша, — сказал он. — Его.

Лопату положили с ним. По описи она не прошла; я расписался за недостачу.

Говорить над могилой у нас умел один Кабаков, но и он сказал коротко:

— Балку из дома вынули. Дом стоит. Так это не сразу, мужики. Это потом узнаётся, на каком месте просело.

Грачёв достал свой лист — тот, где фамилии, — и дописал одну. Лист был уже длинный. Он складывался вчетверо, потом ввосьмеро, и на сгибах начинал протираться.

Потом мы догоняли роту. Рота шла на запад, по снегу, разбитому в крошку, мимо немецких тел, с которых уже нечего было взять, и у пополнения в вещмешках лежали ротаторные листы, розданные Карасёвым, — по одному на отделение, без фамилии.

На первом привале я пересчитал патроны: два в стволах, тридцать четыре у Бартоша в ящике. Заводской, дробь номер три, лежал в нагрудном кармане, где ему и полагалось.

Шли до темноты. Запад гудел без остановки. Теперь ближе.

Двадцать третьего утром Карасёв развернул карту на снарядном ящике. На двое суток нашу роту придавали соседней дивизии: там нужны были люди, знавшие рабочий посёлок Красного Октября.

Направление я прочёл раньше, чем Карасёв договорил: вдоль оврагов, к западной окраине посёлка. В октябре мы шли здесь от дома к дому, брали их один за другим. Теперь в приказе стояли те же кварталы. На карте весь путь занимала одна синяя стрелка; в памяти — дома, подвалы и фамилии.

Вышли по темноте. Сухой снег бил в лицо. Тропа под гребнем была наша, старая, водоносная: по ней три месяца ходили к Волге с вёдрами, по ней уносили раненых. Теперь по ней шла рота; у каждого осыпавшегося поворота приходилось ждать, пока хвост подтянется и перестанут звякать лопатки.

У поворота, где она ныряла под обрыв, навстречу попались двое водоносов из чужого батальона. Второй нёс ведро — обыкновенное, мятое, с заплатой на боку, посаженной на вар и клёпку.

— Живо, — сказал Митька с чувством, оборачиваясь на ходу. — Ты глянь. Оно ещё и не течёт.

Ведро уплыло под обрыв, к проруби. Мы пошли дальше.

Пустырь перед посёлком встретил нас ячейками. Старые я узнал: восемь шагов между ними, подбой в сторону противника, у каждой второй — отнорок. Осенью я размечал их здесь каблуком и матом; шестеро из тех четырнадцати, кто их рыл, теперь уже лежали в земле. В ячейках сидели миномётчики из чужого подразделения и ждали своей команды. На брустверах лежали свежие мины, хвостовиками в одну сторону, а в отнорках парило от дыхания.

— Толково у вас нарезано, — сказал мне их старшина, кивая на ячейки, будто это он нас в гости пустил. — Мы как встали — сразу видать: умный народ до нас стоял. По восемь шагов, с отнорками. Мы уж не переделывали.

— Не переделывайте, — согласился я.

Кто нарезал, он не спросил. Я не стал рассказывать.

У первых домов Грачёв достал свой типовой лист — тот самый, по которому мы осенью читали этот квартал, — и сразу убрал. Здесь он был не нужен. Вот перекрёсток с аптечным домом; а вот третий от угла, с обвалившимся крыльцом, — наш.

Мы брали его в начале октября, вернулись к нему во второй половине месяца. После нашего ухода в доме поселился немец. Это было видно по натоптанному: тропинка от заднего фасада к сараю, лунки под окнами, чтобы стрелять с колена, зола у кухонной стены. Дом стоял в полосе батальона, которому нас придали. Карасёв ткнул карандашом в нужный квадрат и на меня не посмотрел. Этого хватило.

Я собрал своих у стены сарая и нарисовал прутиком на снегу то, что помнил с закрытыми глазами.

— Дом наш, и лаз в нём наш. Из подпола под кухней выход в дровяник. Копали в октябре. Немец про лаз не знает.

— Или знает, — сказал Грачёв.

— Или знает. Дымом не проверим: печь он сам топит, вон тянет. Проверим ушами.

Раньше после этих слов Тюрин уже лежал у стены, ладонью на кладке. Я задержался на полсекунды. Никто не поторопил.

— Я слажу, — сказал Ерёмин. — Дровяник к печи задом. Через стенку слыхать, ходят или сидят.

Он сполз в дровяник и долго лежал там, приложив к брёвнам скулу. Вернулся, показал пальцами: четверо внизу, двое наверху. Верхние у окон, вниз не ходят. Внизу один всё время что-то скребёт.

— Ложку об котелок, — определил Кабаков. — По кругу скребёт. Это он не оборону держит, это дно допрашивает.

Пошли через лаз: я первым, за мной Дуров, следом Недоля с двумя бойцами. Земля была наша, октябрьская, знакомая на ощупь, только промёрзла до звона. Обрез я проталкивал перед собой, берёг наружные курки от корней. Над головой скрипели половицы. Раз просыпалась труха; вся пятёрка замерла, пока немец снова не заскрёб ложкой.

Под кухней я лёг и дал глазам привыкнуть. Сквозь щели пола сочился жёлтый свет коптилки; пахло тёплой глиной, махоркой и пустой похлёбкой. Ложка ходила по котелку ровно, по кругу.

Крышек у подпола было две. Я поднял вторую, скрытую за лавкой, выстрелил из правого ствола по автоматчику у входа и откатился. Дуров вылез следом. Немец у стола дёрнулся к винтовке; Дуров шагнул между столом и лавкой и ударил штыком. Двое остальных подняли руки: один остался сидеть, второй встал лицом к стене.

Недоля с бойцами уже держал лестницу. Он крикнул наверх, чтобы бросали оружие. Пока ждали, Дуров отстучал мне по плечу десять секунд — рука у него была тяжелее тюринской, счёт тот же. Сначала по ступеням застучал один карабин, потом второй. Оба немца спустились по одному, ладонями вперёд.

Итого: двое убитых, четверо пленных. У одного пленного почернели пальцы на левой руке; винтовку он держать уже не мог. Савин поднялся с тройкой прикрытия и посмотрел на нары, на печь, на котелок с ложкой.

— Товарищ младший сержант, а чего они тут ничего под себя не переделали? Ни нар не переставили — всё как было.

— Потому и не переставили, — сказал Кабаков. — На своё ума не хватило, чужое пока держится.

На дом ушёл один патрон. Я выбил гильзу, вставил свежий и спустил курки. Дом взяли за четыре минуты, без потерь. Я помнил в нём этот лаз, обе крышки и каждый угол.

На перекрёстке у аптечного дома нас ждали.

Пулемёт заговорил, когда первая тройка соседнего взвода метнулась через улицу. Двое вжались в мостовую; третий остался посередине лицом вниз и не двигался. Остальной взвод залёг за углом.

Немец бил с первого этажа аптечного дома, из угловой амбразуры. По сектору огня я узнал её раньше, чем разглядел: мы сами резали её в октябре, ломом, в четыре руки, под матерок Полещука.

Взводный соседей уже налаживал обход через дворы — полчаса ползком и неизвестно что в конце. Я подполз к нему.

— Есть короче.

— Откуда знаешь?

— Стрелял из неё осенью. Вдоль правой стены она не видит. Мы собирались вторую резать, зеркальную. Не успели.

Взводный посмотрел на дом.

— Веди.

Пошли втроём: Недоля, Дуров, за ними я. Слепая полоса начиналась у водосточной трубы и шла вдоль самого цоколя; в ширину — шага три. Я помнил там каждую трещину. Пулемёт работал над нами короткими очередями, берег ленту.

Под амбразурой Недоля прижался к цоколю, достал гранату и посмотрел на меня. Я показал правее: окно, за ним проход в аптечную подсобку. Там должен был сидеть второй номер.

Недоля бросил. В окне полыхнуло, по стене плеснуло кирпичной крошкой. Пулемёт замолчал.

Дуров снизу поддел винтовкой высунутый ствол и прижал его к верхнему краю амбразуры. Я поднялся сбоку, увидел за щелью плечо пулемётчика и выстрелил наискось влево. Недоля уже лез через выбитое окно. Через несколько секунд изнутри щёлкнул засов.

В комнате стоял пулемёт, развёрнутый к амбразуре. Первый номер был убит. Второго, оглушённого гранатой Недоли, вытащили из-под стеллажа живым: он пытался подняться, но ноги разъезжались по битому стеклу. Рядом лежала одна полная лента и половина второй. Запасного ствола не нашли.

Стреляную гильзу я заменил тут же, в аптеке.

Соседний взвод прошёл перекрёсток бегом. Под амбразурой бойцы всё ещё втягивали головы в плечи, хотя пулемёт уже стоял у нас. Взводный на ходу козырнул мне двумя пальцами. Я не стал объяснять, что благодарить следовало лом Полещука.