— Это тоже, господин гауптман?

— Это в первую очередь, — сказал Клинге. — Оно единственное здесь написано грамотно. Именно таких бумаг противнику читать не следует.

Карту домов он оставил напоследок — не по сентиментальным соображениям, а по формату: девять листов, склеенных в полотно, в печку целиком не шли. Он резал полотно на части писарскими ножницами, лист за листом, и подавал в огонь сам. Дома горели в порядке, обратном тому, в каком изучались: сначала ноябрьские, потом октябрьские, сентябрьские. Кварталы, размеченные его рукой; сектора, оплаченные его людьми; пометки на полях, из которых выросли четыре пункта. Огонь брал всё одинаково, без уважения к хронологии.

На последнем листе, в правом нижнем углу, стояли два слова, написанные в разное время разными карандашами: Wächter — и ниже, позднейшее, с вопросительным знаком, снятым в декабре: Lehrer.

Клинге вырезал угол. Ножницами, по линейке, четыре на шесть сантиметров. Остаток листа ушёл в печку, угол — в папку, под скрепку, к десяти листам, донесению Лемке — копию Хассель сжёг, подлинник лежал здесь — и реестру с отметкой против одиннадцатого номера. Папка в описи уничтожаемого не значилась. Клинге составлял опись сам и сам же допустил в ней неполноту — второй служебный подлог за месяц. Первый, о неприкосновенном запасе, был совершён ради живых. Этот проходил по другой статье, и как называется статья, он выяснять не хотел.

Последней Хассель принёс сумку ротного почтальона. Исходящая почта копилась в ней с середины января: полевая почта прекратила приём с падением аэродрома, а привычка писать пережила канал доставки на две недели. Сорок девять писем, не считая открыток.

— Письма — не документы, — сказал Хассель. — Формально приказ их не касается.

— Формально нет, — согласился Клинге. — По содержанию — касается в первую очередь. В сорока девяти письмах домой написано, что у нас всё в порядке. Такой концентрации ложных донесений не найти во всём остальном делопроизводстве батальона.

Сумку сожгли не вскрывая. Потом Клинге сел и попробовал закрыть собственную задолженность. Письмо Гретхен числилось за ним с сочельника: тогда он трижды начинал и трижды упирался в то, что письмо выходит либо честным, либо отправляемым. С тех пор задача упростилась. Отправлять стало нечем, и честность перестала стоить чего-либо, как всякая валюта, выведенная из обращения.

Он написал четыре строки, без обращения и без подписи — адресат единственная во всём мире опознала бы руку, а посторонний читатель не предусматривался конструкцией. В строках не было ни «всё в порядке», ни «скоро увидимся», ни прочих формул из сорока девяти сожжённых. Там было то, что было. Он перечитал, нашёл текст соответствующим действительности — впервые за войну применительно к письму — и подал лист в печку, в самый жар. Доставка ушла по единственному каналу, работавшему в котле бесперебойно. Что канал работает только в одну сторону и не туда, значения уже не имело: письма пишут отправители и для отправителей, это Клинге знал от военного цензора ещё с той войны.

Группу II он собрал в подвале бывшей трансформаторной будки — всё, что от неё осталось: одиннадцать человек при ефрейторе Лемке. Унтер-офицеров не осталось ни одного. Стоять могли девять, идти — семь, вести огонь — все одиннадцать, о чём Лемке доложил в своей манере: сначала цифры, потом ничего лишнего.

Патронов имелось по тридцать на винтовку, к пулемёту — полторы ленты. Продовольствия не имелось. Графа отсутствовала.

Клинге изложил обстановку так, как излагал бы её штабу, которого больше не было: армия рассечена, южная группа доживает, северная — они — держит заводские развалины без флангов, без тыла и без задачи. Приказа на прорыв нет и не будет: до ближайших германских частей триста километров, скорость группы — три километра за ночь, арифметику каждый способен закончить самостоятельно. Приказа на капитуляцию нет тоже. Есть приказ держаться, отданный людям, которые не могут стоять.

— Вопросы?

Вопрос был один, и задал его не самый молодой, а самый старый — сорокалетний резервист по фамилии Ост, бывший весовщик.

— Господин гауптман, что будет с нами?

За четыре месяца в этом городе Клинге слышал этот вопрос в разных формах: что будет с ротой, с батальоном, с плацдармом, с наступлением. Впервые вопрос дошёл до своей последней редакции. Он ответил на него так же, как отвечал на все предыдущие, — тем, что знал, без того, на что надеялся:

— Вы будете живы. Это приказ, и его исполнение я беру на себя.

Ночью Хассель принёс кипяток. Кофе в батальоне кончился одиннадцатого числа, и с тех пор Хассель носил кипяток молча, не называя его никак, — в его системе название следовало за содержанием. Клинге взял кружку, отпил и сказал:

— Спасибо за кофе, обер-лейтенант.

Хассель посмотрел на него внимательно. По совокупности обстоятельств день был именно тем, под который создавалось его правило, — а кофе не было. Оставалось привести название в соответствие с днём, раз уж содержание больше не поспевало.

— Завтра будет ещё, — сказал Хассель, помолчав. — Из того же источника.

Пистолет Клинге вычистил перед сном, при коптилке, разобрав до последней оси. Смазки не было — прошёлся сухой ветошью, собрал, снарядил обойму, дослал, поставил на предохранитель и убрал в кобуру. Процедура имела два возможных прочтения, и Клинге, застёгивая клапан, зафиксировал для себя действующее: оружие сдают чищеным. Стреляться он запретил себе не из соображений веры или страха — из служебных. Командир, застрелившийся при живых подчинённых, есть дезертир, перешедший линию фронта в единственном направлении, которое ещё оставалось открытым. Одиннадцать человек наверху числились за ним. Довести их до конца войны живыми было последней задачей, имевшей решение, а он всю жизнь предпочитал задачи, имеющие решение.

Перед тем как погасить коптилку, он вынул папку и проверил скрепку. Бумага по левому краю обмахрилась от носки. Угол карты лежал сверху, и два слова на нём в неверном свете читались как одно.

Где-то восточнее, за развалинами, человек, собравший зеркальную папку, спал или не спал, и расстояние между ними Клинге теперь мог оценить в сутках точнее, чем в километрах. Он убрал папку во внутренний карман шинели, к телу. Всё остальное имущество батальона было уничтожено по описи, роздано или съедено. Оставалось то, что не проходило ни по одной графе: одиннадцать человек, кипяток под названием кофе и неоконченная переписка на четыре пункта.

Клинге погасил коптилку. Наверху, покашливая, менялся часовой — вовремя, без ракет и без расписания, по единственному распорядку, который у них ещё работал: по чужому.

Двадцать седьмого утром сводный взвод пополнения брал угловой дом на Продольной, и мы стояли через улицу, в цоколе, ждали своей очереди — наш был следующий по плану, третий от угла.

Работали они чисто. Граната в окно первого этажа, разрыв, первый пошёл — низко, боком, не задерживаясь в проёме. Всё по листу. Лист им читали, я сам проверял.

Едва первый скрылся в комнате, из глубины ударил выстрел. Потом ещё два, ровных, с одинаковой паузой. Из проёма вытащили за ноги одного, оглушённого; следом выполз второй, зажимая плечо. Третий остался внутри, у самого порога комнаты, и через окно было видно, как он лежит — ничком, головой вперёд, как лежат добежавшие.

Взвод откатился за простенки и бил по окнам. Из дома не отвечали.

— Отставить огонь, — сказал я их сержанту, добежав. — По кому стреляешь? Ты его видел?

— Из глубины бил, — сержант дышал ртом. — Из второй комнаты, что ли. Мы всё как учили, товарищ младший сержант. В проёме не стояли. Он же… он не у двери был. Он вообще не там был.

Грачёв уже лежал на чердаке дома напротив, у слухового окна, и чертил. Я поднялся к нему. Отсюда был виден парадный проём, а за ним, через выбитые двери, — ещё три, на одной оси. Грачёв провёл по листу линию через все четыре и от дальнего конца, от самого пола, отложил сектор.