— Значит, так, — сказал я. — Пушка — на опушке, против капонира. Первый выстрел — по амбразуре. Огнемётчики — с подгруппой захвата. Сапёры — под ворота, заряд. Подгруппа захвата — отделение Недоли и второй взвод. Закрепления — первый взвод, Яценко. Резерв — третий. Со мной.

Шестопалов поднял руку, как в школе.

— Разрешите, товарищ старший лейтенант. По наставлению, подгруппа закрепления должна выдвигаться сразу за подгруппой захвата и занимать захваченные помещения, не дожидаясь команды. Иначе противник контратакует в паузе.

Яценко повернул голову и посмотрел на меня. Харитонов, который стоял у двери, перестал дышать.

— Правильно, — сказал я. — Яценко, слышал? Не ждать команды.

— Слышал, — сказал Яценко.

Шестопалов сел довольный.

Мы раскладывали ещё час. Кто куда, кто за кем, кто где останавливается. Сколько секунд от взрыва заряда до броска. Где огнемётчик ждёт и куда бьёт. Как пушка переносит огонь, когда наши уже во рву. Какой сигнал — отбой, какой — помощь. Я говорил, а они записывали. Ишханян записывал на ладони химическим карандашом.

Это была моя работа. В прошлой жизни я писал её в методичках. Теперь она лежала на столе в доме лесника под Познанью — живая, со своими сапёрами, пушкой и огнемётами.

Фомичёв пришёл ко мне ночью, с коптилкой.

— Ружьё дайте. На час.

Я дал.

Он принёс его обратно через два часа. Положил на стол, рядом с картой.

Спицы курков стали длиннее. На каждую была надета латунная надставка — с насечкой, на винтике. Я взял обрез, натянул рукавицу. Положил палец на правую надставку. Курок взвёлся одним движением.

— Снимается, — сказал Фомичёв, прежде чем я спросил. — Винтик отвернул — и как было. Ничего не сверлил. Ничего не пилил.

— А это что?

Рядом с обрезом лежала латунная скоба. Узкая, изогнутая, с двумя пружинными гнёздами. В гнёзда вставлены два патрона, донышками в одну сторону, на том же расстоянии, что стволы.

— Двойник, — сказал Фомичёв. — Переломили, гильзы выбросили. Скобу — в стволы, разом. Оба патрона сели. Скобу — назад, в карман. Закрыли.

Я попробовал. Переломил. Вытряс гильзы. Вставил скобу. Патроны вошли оба. Выдернул скобу. Закрыл.

— Харитонов!

Харитонов спал на лавке у печки. Вскочил.

— Считай.

Я переломил, вытряс, вставил, выдернул, закрыл. В рукавице.

Харитонов шевелил губами.

— Сорок кадров, товарищ старший лейтенант, — сказал он и вытаращил глаза. — Было сто двадцать. Стало сорок.

— В три раза быстрее, — сказал Фомичёв, который давно всё посчитал сам.

— Двойников сколько?

— Три. Больше латуни не было. — Он помолчал. — Это ещё не всё.

Утром Фомичёв устроил в сарае мастерскую.

На кирпичах стояла жестяная миска с расплавленным свинцом. Над ведром с водой Фомичёв держал дуршлаг, взятый на кухне у Мамедова. Через дуршлаг он лил свинец. Свинец падал в воду и застывал мелкой крупой, с шипением.

Остапчук сушил крупу на противне у печки. Митька толок в ступке воск.

Фомичёв взял шесть заводских патронов из ящика. Аккуратно, ножом, вскрыл завальцовку. Высыпал картечь в банку. Пыж оставил. Насыпал на пыж свинцовую крупу, смешанную с тёплым воском. Утрамбовал. Сверху — кружок картона. Завальцевал заново.

Потом взял гвоздь и на донышке каждой гильзы, рядом с капсюлем, нацарапал маленький прямоугольник.

— Это что? — спросил Митька.

— Дверь, — сказал Фомичёв. — Дымные — «Д». А эти, значит, — дверь.

Он выложил шесть патронов на верстак в ряд.

Синицын, который всё это время сидел рядом с «Учотом», открыл новую страницу.

«Инструмент шанцевый (патроны дверные) — 6 единиц. Изготовлен из патронов заводских — 6. Основание — двери».

— Какой инструмент? — сказал Харитонов, заглядывая ему через плечо. — Это патроны.

— Это инструмент. Ими не стреляют, а двери открывают. Лом — инструмент. Ключ — инструмент. Это — инструмент.

— Ими стреляют, — сказал Харитонов. — Из ружья. Порох, капсюль, пуля. Патрон.

— Пуля — крупа. Крупа — не пуля.

— Крупа в гильзе — пуля!

— А заводских тогда сколько? — спросил Синицын.

— Пятьдесят, — сказал Харитонов, глянув в свою тетрадь. — Плюс шесть дверных. Плюс шесть дымных. Плюс НЗ. Шестьдесят три. Со звёздочкой.

— Пятьдесят, — сказал Синицын. — И шесть дымных отдельной графой. И шесть единиц шанцевого инструмента. Тоже отдельной.

Фомичёв слушал их и улыбался. Шесть патронов лежали перед ним на верстаке, как шесть новых инструментов в новом ящике.

Вечером я поднялся на чердак дома лесника. Оттуда сквозь слуховое окно был виден форт.

В бинокль он казался ближе. Земляной вал под снегом, ровный, с аккуратными гранями. Над валом — кусты, тоже под снегом. Темнеющий провал рва. Из рва выступал капонир. Кирпичный, низкий, похожий на корабельную надстройку.

На капонире были амбразуры. Я начал их считать.

Одна. Две. Три. Четыре.

В Сталинграде я так же считал окна. Сидел на третьем этаже разбитого дома и считал окна в доме напротив. Сколько окон, столько возможных пулемётов. Сколько пулемётов, столько смертей, если ошибёшься.

Пять. Шесть.

Шесть амбразур на этом капонире. С другой стороны форта должен быть второй такой же. И ещё полукапониры по углам, и ворота, и казематы под валом.

Я досчитал до конца. Сложил. Опустил бинокль.

Внизу Митька ставил на патефон пластинку.

Бартош снарядил двойники ещё в темноте, при коптилке, в доме лесника.

Три латунные скобы, по два обычных патрона в каждой. Он вставлял патроны по одному, надавливал большим пальцем, пока пружинное гнездо не щёлкало, и подавал мне скобу. Я раскладывал их по карманам ватника: два двойника в левый, один в правый. Ещё два обычных патрона — россыпью, в нагрудный. Шесть дверных — отдельно, в подсумок на поясе, чтобы не перепутать в темноте. Прямоугольник на донышке ногтем не прочитаешь, а подсумок — прочитаешь.

Харитонов отдал ракетницу Митьке: сам он шёл с захватом, через ров, и ракетница там была ни к чему.

— Дымные не берёте? — спросил Фомичёв.

— Внутри не нужны.

— Внутри не нужны, — согласился он. — Внутри задохнётесь.

Двадцать восьмого января, в семь утра, мороз был за двадцать. Небо на востоке посерело. Форт лежал перед нами в четырёхстах метрах, белый, тихий, как сугроб правильной формы.

Я ещё раз сказал раскладку вслух. Коротко, для всех.

— Пушка — по капонирам. Сначала головной, потом левый полукапонир. Кабаков — с опушки, по гребню вала. Огнемётчики — с захватом, на вал, к продухам. Захват — отделение Недоли и второй взвод, ров по лестницам, на вал. Сапёры — по рву налево, в горжу, к воротам. Закрепление — Яценко, за захватом, не ждать команды. Резерв — со мной, к воротам, за сапёрами. Сигнал «ворота взорваны» — зелёная. Сигнал «нужна помощь» — красная. Вопросы?

Вопросов не было. Ишханян посмотрел на свою ладонь, где химическим карандашом было написано всё то же самое, и кивнул.

Сорокапятку выкатили из рощи на руках, вшестером. Жумабаев шёл рядом со щитом и держал его за край, как держат под уздцы лошадь. Пушка встала за бугорком в трёхстах пятидесяти метрах от рва. Артиллеристы развели станины.

Жумабаев лёг к прицелу.

Головной капонир торчал из рва, как нос корабля. Кирпичный, низкий, под земляной подушкой. На лобовой стене — две амбразуры, щели в полметра шириной. По бокам — ещё по две, вдоль рва. Отсюда были видны только лобовые.

Жумабаев вёл маховиком. Долго. Артиллеристы переглядывались.

— Ветер, — сказал Жумабаев. — Справа. Слабый.

Он поправил. Выстрелил.

Снаряд вошёл в левую амбразуру. Не в стену рядом, не в подушку над ней — в щель. Изнутри капонира глухо ухнуло. Из амбразуры вылетело облако кирпичной пыли.

Подающий перекрестился, заметил мой взгляд и потянулся к шапке.

— Второй, — сказал Жумабаев.

Второй снаряд вошёл в правую амбразуру. Из капонира повалил дым.