— Бочка без днища — не бочка, — говорил он. — Ворота хороши, да тяжелы. Дверь — это вещь. Плоская.

Двери у него шли на настил. Бочки — под настил, по четыре на плот. Столбы — в раму. Проволоку он не любил и пускал её только туда, где нельзя было обойтись верёвкой.

Потом он учил узлам. Сидел на корточках над бревном, и вокруг садилось отделение, и ещё человек пять из других.

— Этот — чтоб держал. Этот — чтоб держал, а потом одним рывком отдавался. А этот — чтоб держал, пока ты живой.

— А если не живой? — спросил Харитонов.

— Тогда уже не твоя забота.

Харитонов записал все три узла в свою тетрадку, с рисунками, на отдельной странице после ведомости выстрелов.

Круглова Бартош поставил на весло. Круглов взял весло, как берут лопату, и на пробной переправе через заводь загнал плот в камыш. Бартош вытащил плот обратно, забрал весло и показал: не тянуть воду, а упираться в неё и отпускать. Со второго раза Круглов прошёл заводь по прямой. С третьего — не вспотев.

— Он сильный, — сказал Бартош. — Ему думать не надо. Ему надо — не мешать.

На пятый день Кабаков устроил баню.

— Баня речная, полевого образца, — объявил он. — Город не взяли, так что вне нормы. Для профилактики.

Сделал он её на песчаной косе у самой воды. Выкопал яму, сложил в ней очаг из речных камней, развёл огонь и калил камни с утра. Над ямой Круглов с Фомичёвым поставили каркас из жердей, а Синицын выдал под роспись шесть плащ-палаток. Воду грел Мамедов — в котле походной кухни, которую он ради такого дела подогнал к самой косе.

— Суп потом, — сказал Мамедов. — Сначала люди.

Первыми пошли наши. Кабаков плеснул на камни из кружки с синим ободком, и под плащ-палатками взорвалось белым. Кто-то охнул. Харитонов, красный, как рак, сидел в углу и шевелил губами.

— Ты чего бормочешь? — спросил Кабаков.

— Считаю. Сколько сидеть.

— Сколько скажу, столько и сидеть.

— А я всё равно считаю, — сказал Харитонов. — Шесть тысяч сто… шесть тысяч двести…

Фомичёв сидел рядом с камнями и смотрел на них так же, как на обрез.

— Этот, — сказал он, показывая на крайний камень, серый, в прожилках. — Этот устал. Треснет.

— Камень-то? — не поверил Кабаков. — Камень не устаёт.

— Всё устаёт.

Кабаков плеснул ещё раз. Серый камень щёлкнул, как пистолетный выстрел, и развалился на две половины. Из-под брезента выскочили трое, остальные пригнулись. Кабаков посмотрел на половинки, потом на Фомичёва.

— Слышь, — сказал он. — А про людей ты так тоже можешь?

— Про людей не берусь, — отмахнулся Фомичёв. — У людей допуски шире.

После бани мы лежали на тёплом песке у воды и сохли. На той стороне белела гора. Два зубчатых пояса траншей было хорошо видно и днём, если знать, куда смотреть. Теперь я знал.

Ночью меня разбудил щелчок.

Я лежал на нарах в землянке. Обрез висел на гвозде у входа, на том самом гвозде, который вбил для него Бартош. Сейчас обреза на гвозде не было.

У входа, на фоне серого неба, сидел Фомичёв. Обрез лежал у него на коленях. Он вложил в стволы стреляные гильзы — я слышал, как тихо щёлкнул закрывшийся замок. Взвёл правый курок. Приложил ухо к замку. Спустил.

Щелчок был почти беззвучный. Мне он показался таким же, как вчера и как в сентябре.

Фомичёв посидел, послушал тишину после щелчка. Взвёл ещё раз. Спустил.

— Садится, — сказал он сам себе.

Он вынул гильзы, повесил обрез обратно на гвоздь, ремнём так, как висел, и ушёл к своим нарам. Меня он не видел, а я не стал ему говорить, что не сплю.

Рисунок Грачёва я разложил на днище перевёрнутой бочки. Светать ещё не начинало, и Митька держал над листом фонарик, прикрыв его ладонью.

— Артподготовка — в четыре пятьдесят, полтора часа, — сказал я. — В шесть двадцать — на воду. Идём первыми в роте. Четыре плота.

Взвод сидел вокруг на корточках. Тридцать один человек. Лица в темноте были одинаково серые.

— Слева направо. Третье отделение — крайнее левое. Высаживаетесь под камнем, в гору не лезете. Ваше дело — верхняя траншея: как только оттуда кто высунется, бьёте. Недоля — правее их. Выходите к нижней траншее у камня, где Ерёмин показывал, и чистите её влево, колено за коленом. Яценко — по центру, прямо вверх. Осыпь — вот она, — я ткнул пальцем в заштрихованное Грачёвым место. — Через осыпь не идти. Обходить слева по камню.

Яценко кивнул.

— Я — правый плот. Со мной Дуров и Харитонов. Идём по тропе вдоль яра к петле с пулемётом. Кабаков, Савин-второй — к воде под яром, в ивняк. Ваше дело — амбразура в петле. Бьёте по ней, пока я не наверху. Митька — при Кабакове. Понадобишься — позову.

— А плоты? — спросил Недоля.

— Плоты — Бартошу. Высадил — назад, за вторым эшелоном.

Бартош молча смотрел на рисунок. Потом положил на лист свой тяжёлый палец — на реку, левее яра, где у Грачёва была нарисована только вода.

— Тут пойдём, — сказал он.

— Брод ниже, — сказал Яценко. — Мы мерили. Там по грудь.

— Брод немец тоже мерил, — сказал Бартош. — Где мелко — там ждут. Плыть надо, где глыбко.

Я посмотрел на палец Бартоша, потом на брод, помеченный Яценко крестиком. Брод был удобный: дно твёрдое, течение слабое. Немецкие миномётчики сидели на той горе с весны.

— Идём, где Бартош сказал.

Яценко пожал плечами.

Бартош выдал мне из ящика шесть патронов. Я разложил их по карманам — по три в каждый. Два и так сидели в стволах. Ящик остался на плоту.

В четыре пятьдесят за соснами у нас за спиной ударило так, что с веток посыпалась хвоя.

Звука отдельных выстрелов не было. Был один сплошной рёв, и в нём, как в воде, тонуло всё остальное. Над нашими головами с шелестом и воем шло железо. На той стороне белая гора вспыхнула сразу по всей длине. Потом над ней встало облако — белое, меловое, выше горы, и в этом облаке беззвучно вспыхивали новые разрывы.

Харитонов лежал рядом со мной в песке и шевелил губами.

— Ты чего?

— Считаю, — крикнул он мне в ухо. — Полтора часа — сто двадцать девять тысяч шестьсот!

— Кадров?

— Ну.

Облако над горой не оседало. Оно росло, густело и медленно тянулось ветром вдоль реки. Вода под ним стала белёсой. Гора пропала. Полтора часа не кончались.

В шесть двадцать рёв начал спадать. Разрывы отодвинулись за гребень, вглубь.

— Плоты на воду!

Плоты стояли под соснами, у самой воды, под ветками. Мы стащили их в реку за полминуты. Бартош встал на корму правого, с длинным шестом. Круглов сел к веслу. Мы легли на настил — на двери, лицом к горе.

Бартош оттолкнулся.

Плот пошёл не поперёк, а вверх, вдоль нашего берега, в тени ивняка. Метров тридцать. Потом Бартош налёг на шест и развернул его наискось, носом к той стороне. Течение подхватило плот и понесло — туда, куда смотрел Бартош.

Из облака над горой ударил пулемёт.

Он не стучал. Он рвал. Звук был не очередью, а сплошным треском, как рвут простыню. Я знал этот звук. Сорок второй, новый, тысяча двести в минуту. Остальные слышали его первый раз.

— Это чего? — крикнул Харитонов.

— Пулемёт.

— Какой?

— Быстрый.

Треск шёл из петли у яра. Трассы тянулись не к нам — ниже, вправо, к броду. На броде кто-то уже был: соседи. Туда же, в брод, упала первая мина. Вода встала столбом. Потом вторая. Потом сразу несколько.

С брода закричали. Много голосов. Потом меньше.

— Греби, — сказал Бартош Круглову.

Круглов грёб. Весло уходило в воду до самой рукояти. Круглов не тянул воду на себя — упирался в неё и отпускал, упирался и отпускал, как учили. Плот шёл ровно, без рывков. Бартош стоял на корме, работал шестом, пока шест доставал дно, и смотрел не на гору, а на воду перед носом.

Слева шёл плот Яценко. Дальше, почти невидимые в белёсой мути, — Недоля и третье отделение.

Мина упала справа от нас, метрах в тридцати. Плот качнуло. Настил окатило водой. Бартош даже не повернул головы.