Гора выросла над нами сразу. Только что она была облаком, и вот уже над головой нависала белая стена, изрытая свежими воронками. Пулемёт в петле всё рвал и рвал — над нами, в сторону брода. Сюда, под самую гору, он не доставал.

Плот ткнулся в ивняк.

— Пошли!

Мел под ногами был мокрый у воды и сухой в двух шагах от неё. Сухой поднимался пылью при каждом шаге. Через минуту пыль была у всех на лицах, на руках, на гимнастёрках. Мы стали белые, как мельники.

Кабаков с Савином-вторым залегли за упавшей ивой у воды. Кабаков разложил сошки, прицелился вверх, в петлю, и ударил. Мел брызнул вокруг амбразуры. Немецкий пулемёт запнулся и перенёс огонь вниз, на иву. Щепки полетели во все стороны.

— Звонкий, — сказал Кабаков сам себе, не отрываясь от прицела. — Злее того, в балке.

Бартош уже отталкивался от берега. На плоту остался только ящик с патронами. Бартош стоял во весь рост, с шестом, и смотрел на воду.

Я повернулся к яру.

Тропа начиналась прямо от ивняка — та самая, битая, по которой немец ходил за водой. Она поднималась вдоль яра наискось, под самой петлёй, и заходила в неё сбоку, откуда-то снизу. Амбразура смотрела на реку. На тропу она не смотрела.

— Дуров.

Дуров пошёл первым. За ним я. За мной Харитонов.

Тропа была крутая. Мел сыпался из-под сапог. Сверху, над нами, в петле, рвал пулемёт, и каждые несколько секунд вниз летела меловая крошка от кабаковских пуль. Где-то справа, у брода, всё ещё кричали. Слева, за выступом горы, хлопнула граната — одна, потом вторая. Недоля дошёл до траншеи.

На красном от пота лице Харитонова белая пыль лежала полосами. Губы у него шевелились.

— Не считай, — сказал я. — Смотри.

Дуров остановился. Перед ним тропа уходила в ступеньку, вырубленную в мелу, а ступенька — в траншею. Он присел, прислушался и поднял два пальца. Потом показал ладонью вбок: за колено.

Я встал рядом с ним.

Траншея была глубокая, по грудь, с белыми отвесными стенками. Пол был засыпан меловой крошкой и сбитыми сверху комьями. От ступеньки она шла прямо шагов на пять и ломалась коленом — траверс. За траверсом — не видно.

Углы. Через каждые десять шагов — угол.

Я спрыгнул в траншею. Обрез был уже в руке. Большим пальцем взвёл оба курка. Дуров спрыгнул следом и встал за мной. Его ладонь легла мне на левое плечо. Харитонов спрыгнул последним и встал за Дуровым.

Я дошёл до колена и остановился в метре от угла.

За углом кто-то бежал. Быстро, тяжело, с грохотом железа. Коробки. Подносчик.

Я не стал ждать, пока он выбежит. Шагнул за угол сам.

Он был в трёх шагах. Молодой, белый от пыли, как мы, с двумя коробками лент в руках. Увидел меня и открыл рот.

Правый ствол.

Вспышка ударила в стенки траншеи, и мир пропал. Ни звука. Только белая пыль, повисшая в воздухе, и немец: его отбросило к стенке, и теперь он сползал по ней, оставляя на мелу тёмную полосу. Коробки упали ему на колени. Кровь на мелу была чёрная.

Ладонь Дурова стукнула меня по плечу. Раз.

Я пошёл вперёд. Шагов десять прямого хода. Слышать я не слышал ничего, и мне это было не нужно. Ладонь стучала. Два. Три. Четыре.

На пятом ударе я дошёл до второго колена и встал в метре от угла.

Шесть. Семь.

На восьмом в уши вернулся звук — сначала как сквозь воду, потом ясно. Пулемёт рвал. Он рвал прямо за углом, в двух-трёх шагах, и его никто не выключал. Они не услышали. Под собственным пулемётом немцы не слышали ничего.

Девять. Десять.

Я шагнул за угол.

Колено выходило в широкую пулемётную площадку. Пулемёт стоял на сошках в амбразуре, стволом к реке. Первый номер лежал за ним, второй — сбоку, подавая ленту. Третий, унтер с биноклем, стоял у задней стенки и смотрел вниз, на воду. До пулемётчиков было четыре шага. Они лежали рядом, плечом к плечу.

Левый ствол.

Сноп картечи ушёл в них обоих. Пулемёт захлебнулся. Лента, которую держал второй номер, дёрнулась и упала.

Унтер повернулся. Бинокль висел у него на груди. Рука шла к кобуре.

Я уходил в угол площадки — вбок, из створа. Дуров из-за моего плеча дал очередь. Унтер сел у стенки и больше не вставал.

Я прижался спиной к мелу и переломил обрез. Две гильзы вылетели и покатились по полу. Я вынул из правого кармана два патрона и вложил. Закрыл. Руки делали это сами, пока в голове было ватно и тихо.

Ладонь Дурова стучала по плечу. На десятом ударе я снова услышал.

Первым я услышал Кабакова. Он всё ещё бил снизу по амбразуре, и пули щёлкали в мел над нашими головами.

— Кабаков! — заорал я через бруствер вниз. — Отставить! Наверх! С пулемётом!

Снизу стихло.

Харитонов стоял во втором колене и смотрел. Лицо у него было белое — от пыли и не от пыли. Глаза — на пол-лица. Губы шевелились.

— Двести… — прошептал он и не договорил.

Слева, за выступом горы, рвались гранаты. Одна. Пауза. Вторая. Пауза. Недоля шёл по нижней траншее от колена к колену, как по лестнице, и каждую ступеньку объявлял гранатой.

По центру было хуже. Выше нас, в верхней траншее, заработал пулемёт — старый, стучащий, длинно и без пауз. Под ним никто не отвечал. Там, под верхней траншеей, в камнях левее осыпи, лежало отделение Яценко. Кто-то кричал: «Санитар!» — одно слово, раз за разом.

Я лёг к трофейному пулемёту.

Первый номер лежал на нём, и мне пришлось его сдвинуть. Эту машинку я знал лучше, чем хотелось бы, — её внуки служили и в моё время. Я развернул её на сошках. Амбразура смотрела на реку, и развернуть через неё было нельзя. Я поднял пулемёт на бруствер площадки, над амбразурой, и лёг за ним прямо на мел.

Верхняя траншея белела над нами, в шестидесяти метрах. Её пулемёт выдавал себя вспышками — в самом углу колена, левее яра.

Я дал очередь. Пулемёт рванул у меня в руках, как живой, и пыль над вспышками взлетела белым веером. Вторая очередь. Третья.

Вспышки наверху погасли.

— Яценко! — закричал я. — Давай!

Не знаю, услышал ли он меня. Но по центру, из камней, поднялись люди и пошли вверх — к нижней траншее, короткими перебежками, падая и поднимаясь. Над ними снова заработал пулемёт, уже другой, правее. Я перенёс огонь туда.

Сзади загремели сапоги. В площадку ввалились Кабаков и Савин-второй — белые, мокрые, с пулемётом и коробками. За ними Митька.

Кабаков посмотрел на немецкий пулемёт у меня в руках, потом на сорванную ленту.

— Это ж пила, — сказал он с уважением. — А не пулемёт. Дай сюда.

Я отдал. Кабаков лёг за него, повёл стволом, дал короткую — на пробу, и лицо у него стало как у человека, которому в бане дали новый веник.

Яценко дошёл до нижней траншеи через пять минут. С ним пришли шестеро. Двоих несли. Один из двух был уже не раненый.

Нижнюю траншею к восьми мы держали целиком — от камня до яра. На участке Недоли остались две брезентовые норы блиндажей, пятеро убитых немцев и двое пленных. Двери в блиндажах не было — вход завешивал брезент, и за брезентом сидели на нарах двое, подняв руки ещё до того, как брезент сорвали. Третий блиндаж оказался пуст: там был склад.

К девяти подошёл второй эшелон. Бартош сделал три ходки. На третьей он привёз Карасёва и ящик патронов. На плоту у него рядом с шестом лежал раненый из соседей, которого Бартош выловил на броде из воды. Брод, где по грудь, соседям стоил целого плота.

Верхнюю траншею рота брала в десять. Наш взвод бил снизу, из нижней, по брустверу верхней, а две другие роты шли по ярам в обход. Кабаков работал немецкой «пилой» и немецкими же лентами. Я слышал, как наверху рвутся гранаты, как кто-то кричит «ура» — сначала по отдельности, потом хором, — и как пулемёт в верхней траншее замолкает.

К полудню рота вышла на гребень.

За гребнем начиналась степь.

Она лежала до горизонта ровная, золотая, в спелой пшенице. Посреди пшеницы шла полевая дорога. В полутора километрах стояла лесополоса — тёмная полоса поперёк поля. Больше ничего. Ни стены, ни угла, ни двери.

Верхняя немецкая траншея шла не по самому гребню, а в десятке шагов ниже, на склоне к реке. Немец рыл её против нас. Теперь, когда немец был за гребнем, в степи, она стояла на обратном скате — против него самого.