По окончании времени, отведённого на конференцию, Тайра отключила трансляцию и засмеялась.

— Дорогой, как тебе не стыдно? Ведь ты своими вопросами довёл до бешенства уважаемого кателианского учёного. Что плохого он тебе сделал?

— Да дурак он, и теоретические изыскания у него дурацкие! — возмутился Ладмон. — Выбранное им направление — пустышка, не стоящая потраченного времени даже такого напыщенного индюка, как он.

Кат Ворон посмотрел на парочку, которая его стараниями наконец-то пришла к согласию, и, сев в кресло, прикрыл глаза. Настроение у него было ниже среднего.

— Кат, что случилось? — спросила Тайра и переглянулась с мужем.

— Ничего. Просто устал, — глухо ответил он.

— Ну-ка, вставай! — Ладмон потянул его за собой. — Идём в лабораторию, я проверю, что там наворотила твоя змейса. В последнее время ты выглядишь не очень. Такое чувство, что у тебя перегрузка мозга, а такого быть не должно.

— Идём, — согласился Кат и, встав, потерял сознание.

ГЛАВА 8. Когда любовь не подарок, а наказание

Несмотря на потрясения, постигшие планету, в поместье Даджи всё оставалось по-прежнему. Но так казалось лишь на первый взгляд. К собственному удивлению, он выяснил, что за полгода привык к несносной девчонке, и её выходки служили ему своеобразным допингом. Теперь, когда она ушла, он чувствовал себя преданным. Он даже хотел вернуть Татьяну и как следует ей всыпать: исключительно для острастки. В конце концов, она была его ученицей и ушла из дома без его разрешения. Если бы не Кат Ворон, он бы так и сделал. Приглашение на свадьбу князя Клермона-род Красная Земля и Тессы Таден, дочери корабельщика Тори Тадена, привело к тому, что он стал совсем невыносим. Злясь, он вымещал раздражение на бедных слугах, которые уже не знали, как ему угодить.

Впрочем, перепадало всем, в том числе Мирелле. Придирки по делу и без дела привели к тому, что она не выдержала и под различными предлогами всё чаще пропадала за пределами поместья. Даджи не следил за ней, он и так знал, что она ему не изменяет, но это не меняло того факта, что она предпочитала проводить время не с ним, а на стороне. Тайные поездки к Клермону, и помощь ему с делами выводили его из себя даже больше предстоящей свадьбы ученицы, которую он считал своей собственностью.

В общем, тьма дозрела и готовилась разразиться бурей.

Последней каплей, переполнившей чашу терпения демона-лиса, послужило сообщение о том, что ему ограничивают допуск к энтериуму под тем предлогом, что программа подготовки симбионтов свёрнута, и в его услугах больше не нуждаются. Вдобавок ему было рекомендовано больше не контактировать с местным населением, мол, Трис обрёл правовой статус, и его население находится под защитой Содружества. Причём специально для него были выделены строки Законодательной Декларации, где говорилось о том, что инопланетным специалистам запрещается наносить увечья обслуживающему персоналу, набранному из числа аборигенов, и что их убийство — наказуемое деяние, которое карается в соответствии с нормами Содружества либо местного законодательства. Ради интереса Даджи пробежал глазами положения об оплате труда аборигенов и о соблюдении норм трудового законодательства, после чего нехорошо улыбнулся.

Первым его желанием было прикончить кого-нибудь из слуг, но он взял себя в руки и отправился медитировать под грушевым деревом. Несмотря на предстоящий дефицит энтериума, оно оставалось в неприкосновенности и продолжало ронять бесконечные лепестки с цветов — под печальную мелодию дизи, слыша которую обитатели поместья в страхе переглядывались. Такое настроение хозяина не сулило ничего хорошего, и некоторые слабые духом начали подумывать о самоубийстве, находя это лучшим выходом, чем смерть от его руки.

Обычно чуткая к перепадам настроения Даджи, на этот раз Мирелла упустила опасный момент. Пользуясь его попустительством — в последние дни он был с ней чрезвычайно мягок — она уехала с самого утра, сказав, что хочет пополнить запас приправ, для чего ей нужно заглянуть в портовые лавки, мол, их хозяева обещали оставить для неё самые редкие пряности, привезённые из далёких стран. Поход по лавкам занял мало времени, и Мирелла по привычке занялась делами североводского княжества. Когда и с этим было покончено, она заколебалась. Возвращаться домой ей не хотелось, и она отправилась посмотреть, насколько счастливы новоявленные жених и невеста. В душе она завидовала Татьяне и была не прочь подпортить ей триумф, каким ей виделось её будущее положение княгини.

День, проведённый в княжеском поместье, выдался на редкость удачным. Клермон по-прежнему был с ней приветлив, отчего зловредная девчонка, ставшая его невестой, едва не дымилась от раздражения. Чтобы подогреть страсти, Мирелла завела разговор о корабелах, искусных в постройке военных кораблей, что очень заинтересовало Клермона. Оживлённо жестикулируя, она будто невзначай положила ладонь на его запястье и не спешила убирать руку, видя, что Татьяна смотрит на них. Дело кончилось тем, что девушка не выдержала и вылетела из комнаты. Пока Клермон удивлённо смотрел ей вслед, Мирелла успела убрать руку, чтобы он не обратил на это внимание и не сделал соответствующие выводы. За обедом она тоже старалась перетянуть его внимание на себя, что ей прекрасно удавалось. Якобы желая привлечь Татьяну к их беседе, она несколько раз подловила её врасплох, и Клермон начал хмуриться, слушая её ответы, либо сказанные невпопад, либо с раздражением.

Довольная собой Мирелла возвращалась в прекрасном настроении. Она не спешила и, откинув верх лёгкой коляски с запряжённой в неё белой кобылкой, с наслаждением вдыхала осенний воздух, настоянный на запахах леса и пряного духа близких полей с созревшим виноградом. Это напомнило ей о родном доме, и её охватила такая жгучая тоска по тому, что когда-то было, но уже никогда не вернётся, что она не выдержала и заплакала. Слёзы всё лились и лились по её лицу, будто где-то внутри её души, переполненной скверной, наконец прорвался наружу чистый родник. «Мать-земля! Что же я сделала со своей жизнью?» — ужаснулась она, припомнив, сколько крови на её руках. Но сколько она ни искала конкретную причину своего падения, чёткого ответа у неё не было. «Значит, я была порочной с самого рождения, но почему? — лошадь встала, и она быстро смахнула слёзы. — Проклятье! Если Даджи увидит моё заплаканное лицо, он подумает, что я не рада возвращению к нему…»

— А ты рада? — спросил он, когда слуги распахнули перед ней ворота.

— Конечно, рада, мой господин! — улыбнулась Мирелла, стараясь не поддаваться тревожному чувству.

Взяв за талию, Даджи снял её с коляски и, не спеша опускать на землю, заглянул ей в глаза.

— Никогда не лги мне, это бесполезно.

— Я не лгу!

— Лжёшь. Причём постоянно, но я люблю тебя.

На его лице промелькнуло сожаление, и он осторожно, будто хрустальную вазу, опустил красавицу-ведьму на землю, а затем, не оглядываясь, пошёл к дому.

У переволновавшейся Миреллы ослабели колени, и она оперлась о ствол близстоящего дерева. Когда на неё снегом посыпались белые лепестки, она подняла голову и с удивлением увидела, что это груша Даджи, которая почему-то оказалась у ворот. Ворох лепестков у её ног быстро рос, будто груша намеревалась похоронить её под ними, и она шагнула в сторону, чувствуя, как колотится сердце.

«Не к добру древесная дрянь сегодня встретила меня. Как бы чего не случилось», — мелькнула у неё тревожная мысль. Зная, что от Даджи всё равно не сбежать, она взяла корзинку с покупками и направилась к дому. По пути к кухне встречные слуги поспешно расступались перед ней, и она, ловя краем глаза их ненавидящие взгляды, окончательно упала духом. Ведь людям, пострадавшим по её милости, не было никакого дела до её проснувшейся совести. Будь это возможно, они растерзали бы её с такой же яростью, как и своего убийцу-хозяина.