Отдельно от всех, сбоку, шла одна цепочка. Не по шпалам — между ними, по мягкому. Шаг короткий. Каблук едва касался пыли.

— Меж шпал, — сказал Дуров. Подумал. — Старый.

— Тот самый? — спросил Недоля.

Дуров кивнул и вернул лампу.

Труба зазвенела.

Звук шёл издалека, из глубины квершлага, по железу. Тук. Тук. Тук. Пауза. Тук. Тук. Тук.

Все замерли.

Я взял у Ерёмина немецкий молоток — тот, которым забивали клинья. Подошёл к трубе. Ударил два раза. Не быстро и не медленно.

Труба молчала. Долго.

Потом — тук. Один.

Потом быстро: тук-тук-тук, пауза, тук.

— Этого он не говорил, — сказал Грачёв.

— Проверяет, — сказал Остапчук. — У нас горный мастер перед отпалкой так. Постучит — ждёт. Не так ответили — отпалки нет, идёт смотреть.

Я опустил молоток. Мы не ответили.

Труба больше не стучала. Остапчук погасил лампу. Мы стояли в полной темноте и слушали. Где-то внизу, за сотней метров породы, старик сейчас стоял у своей трубы так же, как я у своей. И слушал так же.

В темноте, шагах в десяти, светились две зелёные чёрточки.

— Рукав, — прошипел Остапчук.

Чёрточки пропали. Савин-второй натянул рукав на трофейные часы.

Дуров снова лежал на рельсе.

— Встали, — сказал он через минуту.

И ещё через минуту:

— Двое уходят.

— А третий?

Дуров не ответил. Третьего рельс не слышал.

Бартош нашёл в темноте мою руку, вложил в неё пять патронов и сказал:

— Шесть в карманах.

Я разложил их по карманам.

— У устья, — сказал я. — Я слева, в метре от среза. Дуров за мной. Остапчук у стенки, в ногах. Недоля, Чумак — справа, тоже в метре. В устье никто не стоит. Кабаков с «пилой» — на рельсе, шагов пятнадцать назад, стволом в устье. Пойдут толпой — «пила». Тогда уже всё равно. Если один — мой. Все — левый глаз.

Мы ждали долго. Внизу гудели насосы. С дальнего свода время от времени срывалась капля и щёлкала по рельсу. Больше ничего.

Остапчук коснулся моего сапога.

— Карбид, — выдохнул он.

Я втянул воздух. Под запахом пороха и мокрого кирпича было что-то ещё. Чеснок. Слабо, как из чужой кухни.

— Карбидка горит, — прошептал Остапчук. — Близко.

Шагов не было. Света не было. Кто-то шёл по квершлагу с горящей лампой под полой, между шпалами, по мягкому.

Потом внизу, у самого пола, в квершлаге, появилась жёлтая нитка. Свет из-под полы. Нитка скользила по рельсу к устью. Ближе. Ещё ближе. Остановилась у самого среза — по ту сторону кирпича, в метре от меня.

Я закрыл левый глаз.

Скрипнул ремень. Свет вырвался из устья разом — немец откинул полу и выставил лампу за срез, в двор. Вместе с лампой из-за кирпича вышли его рука и плечо.

Правый ствол.

Вспышка. Звук ушёл.

Ладонь Дурова. Раз.

Я открыл левый глаз. Немец лежал наполовину в устье, наполовину во дворе, поперёк рельса. Карбидка лежала рядом, горела и шипела. Остапчук протянул руку и повернул на ней барашек. Пламя сжалось в синий язычок и погасло.

Два. Три.

Я переломил обрез, выбросил гильзу и вложил патрон из кармана.

Звук вернулся на одиннадцатом.

— Шестьдесят семь, — сказал в темноте Харитонов.

— Шестьдесят шесть, — сказал Синицын.

— Шестьдесят семь, — повторил Харитонов.

Потом далеко, в глубине, в трубе стукнуло. Один раз.

Больше труба не стучала. Внизу ровно гудели насосы. Всё остальное молчало и слушало нас.

Ерёмин чиркнул спичкой у самого пола и поднял её к лицу.

Пламя легло на восток, в чёрное устье квершлага. Спичка догорела до пальцев. Ерёмин не бросил её, пока пламя не погасло само.

— Туда тянет, — сказал он. — Ровно. Как в хорошей печи.

— Ствол дышит в шахту, — сказал Приходько. — Наш ствол — вдох. А вентиляционный — выдох. Воздух идёт по горизонту, по всем выработкам, а выходит через тот, дальний. Зимой сам идёт, без вентилятора. Наверху холодно, внизу тепло. Как печь и есть.

Расклады я озвучил у барьера, при прикрытой лампе.

— По стволу вниз не идём. Лампа наша туда упала. Внизу её видели. Ствол теперь — его. Грачёв.

Грачёв развернул на колене лист, лёг над ним грудью, чтобы свет не уходил вбок.

— Квершлаг на восток, четыреста метров, — сказал он. — Выходит к рудному телу. Там развилка. На юг — откаточный штрек, триста метров, до верха уклона. Уклон — вниз, на двести сорок. Туда ушли двое с рельса.

— Остапчук первым. Ерёмин с ним. Дальше я, Дуров, Митька. Недоля с отделением. Сапёры, Панас Лукич, Грачёв с планом. Круглов замыкает. Яценко держит двор и ствол. Телефон в машинный зал — здесь, у Яценко.

Телефон стоял в нише у ствола — чёрный ящик в железном кожухе, для сигналов машинисту. Яценко снял трубку, послушал и кивнул: наверху живые.

Квершлаг был прямой, как коридор. По полу — рельс, вдоль правой стены — канавка, в канавке бежала вода. Вдоль левой стены на скобах шла труба сжатого воздуха. Крепи здесь почти не было: порода держала сама.

Шли на слух. Остапчук впереди нёс лампу, прикрытую ладонью, светом в пол. Света хватало ему одному. Остальные шли по рельсу: носок сапога вдоль стали, как вдоль бордюра.

Через каждые пятьдесят шагов Ерёмин останавливался и чиркал спичкой. Пламя каждый раз ложилось на восток.

Шагов через двести пятьдесят слева в стене открылся проём. Остапчук повёл в него светом. Короткий ход, метров пятнадцать. В конце — кирпичная стенка во всю выработку, в стенке — дощатая дверь, обитая по краям брезентом.

— Сбойка, — сказал Приходько. — За ней вентиляционный штрек. По нему отработанный воздух идёт к дальнему стволу. А дверь — чтобы не смешивался. Её не открывают. Откроешь — воздух пойдёт через сбойку прямо на выход. А по горизонту встанет. Дверь навешена, чтобы струя её сама прижимала. Сама закрывается.

Ерёмин поднёс ладонь к брезенту, подержал.

— Прижимает, — подтвердил он.

Мы пошли дальше.

На трёхстах пятидесяти я остановил колонну. До развилки оставалось шагов семьдесят.

Дуров лёг на рельс. Долго лежал.

— Пусто, — сказал он. — Совсем.

Совсем пусто под землёй не бывает. Где-то всегда капает, где-то оседает порода, где-то идёт вода. Дуров слушал именно это. Если пусто совсем — значит, там кто-то стоит и не двигается.

— Пять минут, — сказал я. — Дуров и Остапчук — со мной вперёд, на сорок шагов. Остальные сидят.

Люди садились на рельс и вдоль стен. Лампу Остапчук взял с собой. За спиной осталась темнота и дыхание.

Одно дыхание я слышал отчётливей остальных. Частое, мелкое, как у собаки в жару. Жумабаев сидел у стены, у самой канавки, и дышал ртом.

Чумак сел рядом с ним. Я слышал обоих.

— Ты чего? — спросил Чумак.

— Ничего.

— Ты как паровоз.

— Потолок, — ответил Жумабаев. — Будто на голове лежит.

— В трюме хуже, — сказал Чумак. — В трюме ещё и качает.

— В трюме я не был.

— Вот и не надо.

Жумабаев задышал реже. Чумак говорил ему что-то ещё, негромко, про Новороссийск и про кока, который варил компот из алычи прямо на ходу, в шторм, и ни разу не пролил. Жумабаев не отвечал. Но дышал реже.

Мы с Дуровым и Остапчуком прошли сорок шагов. Легли. Остапчук погасил лампу.

Впереди, где квершлаг выходил к развилке, было темно. Потом не совсем. Внизу, у рельса, проступило что-то красноватое. Тусклое, неровное. Как угли в печи, если открыть поддувало.

— Горит, — прошептал Остапчук.

Позади, у колонны, чиркнула спичка. Я обернулся. Ерёмин держал её на уровне лица.

Пламя стояло прямо.

Ерёмин держал спичку, пока она не догорела. Потом чиркнул вторую.

Пламя дрогнуло. Постояло. И легло на запад — к нам. К стволу. Против того, как тянуло всю дорогу.

— Встала тяга, — сказал Ерёмин, не повышая голоса. — И пошла назад.

— Как назад? — спросил Приходько. — Не может она назад. Если только…

Он замолчал.

С востока, от развилки, пришёл запах. Сначала лёгкий: смола, горелое дерево. Потом тяжелее: мазут. Под ним было что-то ещё, без запаха вовсе. Только в висках вдруг стало туго.