Мылись так же — по взводам. Пели так же. Кочегар сам стоял у котлов и ворчал на подсобника, которого ему дали из третьего взвода.

Когда последний взвод ушёл, Кабаков вышел из парилки, вытер руки о полотенце и посмотрел на дверь бани. Обычную дверь, дубовую, с латунной ручкой и с вешалкой рядом — с крючками и гвоздём, на котором когда-то, наверное, висела табличка.

Табличка давно пропала. Гвоздь остался.

Кабаков взял свою кружку с синим ободком и повесил её на гвоздь. За ручку. Кружка качнулась и замерла.

— Это зачем? — спросил Митька.

— Чтоб знали, — сказал Кабаков. — Баня — наша. Занято.

Немец сидел на ступеньках подвала и ел конину.

Сырую, тёмную, нарезанную тонкими ломтями, как сало. Он отрезал ломоть перочинным ножом, клал в рот и долго жевал, глядя перед собой. Когда Круглов взял его за ворот и поднял, немец не выронил ни ножа, ни мяса. Нож у него отобрали. Мясо оставили.

— Где взял? — спросил Грачёв по-немецки.

Немец показал подбородком в конец улицы. Там, у фонарного столба, лежала лошадь. Вернее, то, что от неё осталось: голова, хребет и одна нога, к которой никто ещё не успел подобраться.

— Ночью режут, — перевёл Грачёв. — Из подвалов выходят и режут. Кто первый успел.

Я посмотрел на лошадь. Потом на немца. Шинель на нём висела, как на вешалке. Под шинелью был наш ватник.

В Сталинграде в январе мы снимали с немцев свои ватники и видели, что они едят. Теперь я стоял на польской улице под немецким холмом и смотрел, как немец ест немецкую лошадь. Всё было то же самое. Только наоборот.

Круглов повёл пленного к Синицыну. Немец жевал на ходу.

Цитадель стояла над городом на северном холме.

Снизу её почти не было видно. Склон, голые деревья, валы под снегом, а над валами — тёмная полоса кирпича. Немцы называли её Кернверк. Поляки — Винары. Грачёв называл её «объект» и уже третий вечер рисовал её по немецкому плану на обороте карты.

Между нами и склоном оставалось четыре квартала. Пятиэтажные дома, кирпичные, с подвалами в полный рост. Подвалы немцы соединили. Пробили стены, где тонко, заложили мешками, где толсто, и ходили под кварталами, как кроты, от дома к дому, с одной улицы на другую.

Карасёв поставил задачу по телефону.

— Квартал у подножия. Тот, что упирается в ров. Чистишь до семнадцатого. Восемнадцатого начинают по цитадели, артиллерия будет работать оттуда, где сейчас немец. Понял?

— Понял.

— Сверху они уже не держат. Держат подвалами. Сверху ты их сгонишь пушкой, а в подвалах — сам знаешь.

— Знаю.

— Я так и думал.

Он положил трубку.

Квартал от нас отделяла улица. Неширокая, мощёная, она шла в гору, прямо к валам. В верхнем её конце, на повороте, стоял угловой дом с пулемётом на третьем этаже. Пулемёт держал улицу по всей длине, сверху вниз, как жёлоб. Через улицу за ночь пытались перебежать двое из третьего взвода. Оба лежали посреди мостовой.

Жумабаев выкатил было сорокапятку на перекрёсток, посмотрел в прицел и закатил обратно.

— Не достану, — сказал он. — Он за углом сидит. Мне видно край окна. Ему — всю улицу.

— Миномёты?

— Миномёты весь день по валам бьют, — сказал Шестопалов, который ходил на КП батальона. — До вечера не дадут.

До вечера ждать было нельзя. К вечеру немцы подтянут в квартал ещё людей. Они это делали каждую ночь.

Я смотрел на улицу из подворотни. Двадцать шагов мостовой. Пять секунд бега. Пулемёту хватит и трёх.

Сзади кто-то тронул меня за локоть. Фомичёв.

— Товарищ старший лейтенант. Дымные.

— Дымные — только на воздухе.

— А это что? — Фомичёв показал на улицу. — Самый воздух и есть. Мороз, ветра нет. Дым стоять будет, как в бане. Я в них навеску положил полуторную. Для воздуха.

Я посмотрел на улицу ещё раз. Ветра действительно не было. Над крышами напротив столбами стояли дымы из печных труб. Прямые, неподвижные, как нарисованные.

— Сколько стоять будет?

— Одна — секунд десять. Две, если рядом, — дольше. Друг дружку держат.

— Недоля.

Недоля подошёл. Ухо у него было замотано бинтом, бинт лез из-под шапки. Шапку он носил набекрень, на здоровую сторону.

— Отделение — к подворотне. По моему выстрелу — второму — через улицу, в подъезд напротив. Не все разом. По двое, с интервалом в шаг. Первым ты. Последний — Бартош. Шестопалов, твои — за отделением, тем же порядком. Яценко — держишь здесь. Кабаков, «пилу» — на второй этаж, в окно над подворотней. Бьёшь по угловому дому, по третьему этажу, как только услышишь мой первый выстрел. Не попадёшь — неважно. Главное — чтобы он смотрел на тебя.

— Он на меня всегда смотрит, — сказал Кабаков и пошёл наверх.

Я переломил обрез. Вынул оба заводских патрона и сунул в карман. Достал из узелка два дымных. Буква «Д» на латуни. Вложил. Закрыл.

Харитонов стоял у меня за спиной и смотрел на мои руки.

— Дымные, — сказал он шёпотом. — Первый раз.

— Не мешай.

Я встал у края подворотни. Стволы — вниз, в мостовую, на середину улицы, шагов на десять вперёд.

Наверху, в окне над нами, заорала «пила».

Правый.

Обрез толкнул в плечо по-другому, чем всегда. Мягче и дольше. Из стволов вылетел не огонь, а белый ком, тяжёлый, как вата. Ком ударился в мостовую, развалился и пошёл в стороны. Кусок улицы перед подворотней пропал.

Левый.

Второй ком лёг рядом с первым, выше по улице. Два облака сошлись. Посреди улицы, от стены до стены, встала белая стена в два человеческих роста. Она не таяла. Она стояла в морозном воздухе, медленно поворачиваясь внутри себя, и пахла тухлым яйцом.

— Пошёл! — крикнул Недоля и ушёл в дым.

За ним — Остапчук. Пауза в шаг. Чумак и Дуров. Пауза. Грачёв, Харитонов. Круглов, Ерёмин.

Пулемёт с углового дома заработал по дыму. Вслепую, длинно, на всю ленту. Пули шли через облако и высекали искры из мостовой где-то ниже по улице. Немец бил туда, где улица была шире. Туда, где он сам побежал бы.

Последним в дым ушёл Бартош.

Через пять секунд с той стороны свистнул Недоля. Два раза.

Шестопалов повёл своих. Его люди бежали пригнувшись, длинной вереницей, по одному. Дым начал редеть и подниматься. Последние двое из второго взвода проскочили, когда сквозь облако уже проступали камни мостовой.

Я перезарядил обрез заводскими из кармана.

— Всё, — сказал Фомичёв. Он стоял рядом и смотрел на улицу, где дым поднимался к крышам. — Всё правильно. Полуторная навеска. Я ж говорил.

— Говорил.

— «Только на воздухе», — сказал он сам себе с удовольствием. — Вот он, воздух.

Я пошёл через улицу последним, вместе с Митькой, когда облако уже висело на уровне второго этажа. Пулемёт молчал. Немец перезаряжал или ждал. Нам хватило.

Синицын перебрался позже, вечером, с повозкой, в обход, через два квартала. Когда я рассказал ему про дымные, он открыл «Учотъ» и записал:

«Дымные — 2. Израсходованы на завесу. Основание — улица».

— Выстрел, — сказал Харитонов, заглядывая в тетрадь. — Это выстрел. Я видел. Два выстрела.

— Завеса, — сказал Синицын.

— Из ружья!

— Из ружья завеса. Ты в дыму пулю видел?

Харитонов открыл рот и закрыл. У себя в тетради он написал: «Дымные — 2. Выстрел (завеса)». Подумал и взял слово «завеса» в скобки, чтобы оно не мешало главному.

Квартал за улицей был наш сверху и немецкий снизу.

Немцы ушли из квартир без боя, как только второй взвод начал подниматься по лестницам. Они не отступили. Они спустились. Где-то под нами, в подвалах, они сидели и ждали ночи.

Подвалы в этом квартале были как в шахте. Каждый дом — свой горизонт. Между горизонтами — проломы. Где пролом, а где глухая стена, по плану не узнаешь: плана подвалов не было ни у кого.

Остапчук ходил по подвалу нашего дома и трогал стены.

Подвал был длинный, кирпичный, со сводами. По одной стене шла труба отопления, толстая, в войлоке, в полметра над полом. Остапчук снял с неё войлок в одном месте, приложил ухо к железу и замер. Стоял он так долго, что Харитонов начал шевелить губами, считая.