Днём овраг был просто канавой. Ночью каждый звук оставался между стенками: капала вода, шуршала сухая трава, ветер скрёб по краям песком. В городе то и дело ухало — далеко, не по нам. Мы шли по дну, и Тюрин нёс ведро на палке передним, потому что слышал он лучше, а я — задним, потому что задний прикрывает.

Мина прилетела на обратном пути, на выходе из оврага, где скат раскрывался к реке. Не в нас — немец изредка кидал по площади, лениво, для порядка. Первая легла далеко справа. Вторая ближе.

— Стой, — сказал я.

Мы поставили ведро и легли. Рядом, шагах в пяти, чернела воронка — свежая, ещё вчерашняя, глубокая, удобная, так и звавшая в себя, но мы от приглашения отказались.

— В старую, оплывшую. Она уже устоялась, стенки взялись. И считай между разрывами. Батарея работает ритмом: выстрел, полёт, разрыв. Поймал ритм — знаешь, сколько у тебя секунд на перебежку.

Третья мина легла выше, четвёртая ещё выше — немец уводил огонь к гребню, теряя к нам всякий интерес. Я досчитал его ритм до конца: секунд двадцать между залпами, лениво, экономно. Ночная норма, отбывание номера.

Мы подобрали ведро и пошли. Воды в нём расплескалось на палец, не больше — Полещукова заплата держала, палка работала, и два километра в горку с шестнадцатью литрами оказались ровно тем, чем и должны были быть: долгой, нудной, безопасной работой. Лучший сорт работы на этой войне.

У линии нас встретил часовой — окликнул шёпотом, по-уставному, а я ответил.

Воду слили в котелки, ведро перевернули сушиться. Тюрин пошёл к нарам, я — на перегиб, сменить наблюдателя: до моей смены оставалось всё равно полчаса, а будить человека на полчаса — последнее дело.

С перегиба был виден город.

Он лежал внизу весь, от края до края, и горел в четырёх местах, а над каждым пожаром стоял свой столб, подпиравший общий дым. По чёрной воде шли редкие огоньки. Тринадцать лет я показывал всё это указкой, и вот оно лежало передо мной живьём — целиком, в натуральную величину, со всеми своими квадратами.

Я посмотрел на это ровно столько, сколько положено смотреть наблюдателю: секунд десять на общую картину. Потом разбил сектор на полосы и стал работать глазами, как положено, — полоса за полосой, от себя к горизонту.

Красиво было до жути.

Утром Синицын возник у моей ячейки. Именно возник — я не слышал, как он подошёл, и отметил, что ходить он умеет, когда хочет.

— Товарищ ефрейтор. Разрешите спросить.

— Спрашивай.

— А вот эти ваши патроны. — Он присел на корточки и понизил голос, будто речь шла о чём-то неприличном. — Двенадцатый калибр. Они какие из себя? Бумажные бывают?

— Бывают бумажные, бывают латунные. А что?

— Да так. — Синицын поковырял землю. — Я когда при пристани работал, у нас груза всякие шли. И ящики я разные видал. Есть такой ящик — зелёный, длинный, с верёвочными ручками. Я в них не заглядывал, врать не буду. Но грузили их всегда одни и те же люди.

— Какие люди?

— Охрана. — Он поднял на меня глаза, и в глазах было то самое выражение, с каким он смотрел на баки в первый день. — Стрелки́. Которые склады стерегут, пароходство, элеваторы. У них же не винтовки, товарищ ефрейтор. У них дробовики казённые. А где дробовик казённый, там и патрон казённый. Ящиками.

Я молчал и слушал.

— И я вот чего думаю, — продолжал Синицын, воодушевляясь. — Пароходство — оно ж никуда не делось. Склады ихние — вон они, внизу, у воды, которые погорели, которые нет. Охрану, поди, давно в ополчение забрали, а ящики… — он развёл руками. — Ящики-то кому нужны? Военные их не возьмут, калибр не тот. Они там лежат, товарищ ефрейтор. Я это нутром чую, как… — он поискал сравнение и нашёл: — как Митька время.

Сравнение было точное. Я посмотрел вниз, на берег, где вдоль воды тянулись остовы пакгаузов.

— Внизу, говоришь.

— Внизу. Только туда сходить надо. И не с водоносами, а отдельно. И лучше б, — он замялся, — лучше б я сам, товарищ ефрейтор. Я по складам понимаю. Я такой ящик в темноте на ощупь найду.

— Не, Синицын, — покачал я головой, и он сник. — Вместе пойдем. Вздремни, чтоли.

— Так точно, товарищ ефрейтор! — просветлев, козырнул он.

Я отпустил его и пошел проверять линию.

К Карасёву я пошёл сам, не дожидаясь, пока идея остынет.

Взводный сидел над бумагами. На моё «разрешите» он прижал их ладонью, будто я уже собирался добавить сверху ещё одну неприятность.

— Ну?

— Товарищ лейтенант. Внизу, у воды, склады речного пароходства. Хочу ночью сходить. Четыре человека, туда и обратно за ночь.

— Зачем?

— Патроны.

Карасёв посмотрел на меня внимательно.

— Обухов. Патроны выдаёт старшина.

— Старшина выдаёт к трёхлинейке, товарищ лейтенант. А мне нужен двенадцатый калибр.

До него дошло. Он откинулся, потёр лицо ладонью — жест у него за месяц стал совсем стариковский — и спросил уже другим тоном:

— Кончились?

— Один остался.

— И ты думаешь, на складах пароходства…

— У пароходства была военизированная охрана. У охраны — дробовики. У дробовиков — казённый боезапас, который никто, кроме них, взять не мог: армии он не нужен, калибр не тот. Охрану призвали ещё летом. Ящики остались.

— Это тебе кто сказал?

— Синицын. Он до войны при пристани работал, эти ящики грузил.

Карасёв побарабанил пальцами по столу. Я ждал. Формально идти вниз мне было незачем — участок наш наверху, задача наша наверху, и любой командир имел полное право послать меня к старшине за уставным боеприпасом.

— Товарищ лейтенант, вы же сами говорили приходить и говорить, как сделать, — напомнил я.

— И уже жалею, — вздохнул Карасёв. — Ладно. Четыре человека, за ночь. Заодно, — он подтянул к себе бумагу, — вода как у вас?

— Наладили. Оврагом, парами, через десять-пятнадать минут.

— Знаю, что наладили. Соседи уже переняли. — Он черкнул что-то и не глядя добавил: — Всё у тебя перенимают, Обухов. Скоро я у тебя перенимать начну.

— Не рекомендую, товарищ лейтенант. У меня в деле директор магазина скоро записан будет.

— Иди уже, — отмахнулся Карасёв.

Пошли вчетвером: я, Синицын, Тюрин и Дуров. Синицын знал склады. Дуров видел то, мимо чего остальные проходили сапогами. Тюрин мог вынести ящик, раненого и меня, причём двух последних — не спрашивая согласия. Митька просился так, что было слышно на немецкой стороне, и остался именно поэтому.

Вышли в полночь, оврагом, вместе со второй парой водоносов, а у воды отделились и пошли вдоль берега на юг.

Наверху, на скате, стреляли друг в друга. У воды таскали ящики, катушки и раненых, ругались у мостков и качали воду… Вдоль воды тянулась натоптанная тропа, по ней ходили тени с ящиками, катушками и носилками, у мостков вполголоса ругались, где-то стучала помпа. Документов не спрашивали. Если человек ночью тащил груз вдоль берега, значит, свой. Немцы сюда не ходили — сюда долетали их снаряды.

— Тут вот чего главное, — вполголоса объяснил я своим на ходу. — Идём, как все: ровно, не таясь и не спеша. Кто крадётся, тот и есть чужой. На этом берегу прячется только тот, кому есть что прятать.

Синицын издал короткий звук, означавший высшую степень согласия. Он на этом принципе, судя по всему, построил всю довоенную карьеру.

Пакгаузы начались через километр — длинный ряд у самой воды. Половина сгорела до каменных коробок, половина стояла: без крыш, с выбитыми воротами, но стояла. Пахло горелым зерном. Слабее, чем на элеваторе, но желудок узнал эту сладкую гарь раньше меня.

— Третий, — шепнул Синицын, показывая. — Который с рампой. Там охранская каптёрка была, с торца. Они при ней и склад держали, чтоб под рукой.

Мы подошли к третьему, и тут Дуров тронул меня за рукав.

Он ничего не сказал. Он показал подбородком — вниз, на землю у рампы, потом на тёмный торец пакгауза.

У рампы от общей тропы отходила узкая. Следы на ней были свежие и заворачивали к торцу пакгауза.