И тут случилось чудо. Татьяна застонала, и Клермон, подхватив её на руки, бросился к выходу. На подъездной алее стояло несколько экипажей, состоятельная публика предпочитала не афишировать своё посещение притона. Он направился было к ближайшей повозке, но путь ему преградила их собственная. Забравшись внутрь, он крикнул вознице, чтобы тот гнал во всю прыть. Не спрашивая, куда именно, Хоттабыч привстал и хлестанул лошадь так, что она заржала и с ходу перешла на бег.

Спустя некоторое время Татьяна зашевелилась, а затем окончательно придя в себя, приникла всем телом к Клермону. Заметив, что он до предела напряжён, она заглянула ему в лицо.

— Успокойся, дорогой! Со мной всё в порядке.

Клермон испытующе посмотрел на неё и ощутил, как лопается ледяная корка на сердце, что всё это время не давала ему дышать. Судя по бодрому виду, с ней действительно всё было хорошо.

— Уверена? — спросил он на всякий случай.

— На все сто! — заверила его Татьяна и провела ладонью по животу. — Как видишь, никаких ран, и платье в целости и сохранности, исчезли даже пятна крови. Ты же знаешь, звёздные демоны те ещё кудесники, они способны оживить даже мёртвого.

— Кто это сделал? Су Даджи?

Татьяна вздохнула.

— Не совсем.

Не проронив ни слова, Клермон выслушал её рассказ о происшествии, а затем лишь кивнул, когда она, обеспокоенная его настроением, попросила его не делать глупостей. Видя, что он не внял её словам, она слегка потопталась на его мужском эго, убеждая, что Ло Вень и демон-лис ему не по зубам.

— Не переживай, я же не дурак и не самоубийца, — Клермон мрачно усмехнулся. — Даю слово, что не полезу в драку, не имея способа заставить их пожалеть об издевательствах над тобой.

Он привлёк Татьяну к себе.

— Всё будет хорошо, моя любовь. Ты же знаешь, что я предельно осмотрителен и осторожен.

В ответ на это она убрала прядь его волос, закрывавших свежую рану на виске.

— Что-то меня берут сомнения в твоей осмотрительности и осторожности, ты же чуть не схлопотал топором в лоб.

— Ерунда, — Клермон отвёл её руку. — Ничего, моя драгоценная княгиня! Что бы ни случилось, мы, назло врагам, будем жить долго и счастливо.

— Знаю, любимый! Вдвоём мы сила. Да, что-то мне подсказывает, что ты собрался запереть меня дома. Не вздумай, всё равно не удержишь.

— И всё же я попробую.

— Не нужно, дорогой! Я больше не доставлю тебе хлопот. Вот увидишь, отныне я буду сама осторожность, — пообещала Татьяна.

Несмотря на её страстное обещание, Клермон отнёсся к нему скептически.

— Поклянись! — потребовал он.

— Клянусь! — с готовностью откликнулась она.

— Чем именно клянёшься?

— Жизнью наших будущих детей!

«Хлуд! Неужели она не понимает, что судьба может поймать её на слове?» — расстроился Клермон, но не подал виду.

— Ладно, верю. К тому же от всех бед всё равно не убережёшься. Главное, не лезь туда, где опасно. Хорошо?

— Хорошо, мой суровый князюшка, — улыбнулась Татьяна. — Люблю тебя! А чтобы ты не сомневался в этом, вот тебе доказательства.

— С ума сошла? Нас же возница услышит.

— Ну и что? Не ломайся, милый, я буду с тобой нежна.

— Бесстыдница! Сейчас же убери руку. Сколько раз тебе говорить, что порядочные жёны так себе не ведут.

Вместо того, чтобы пресечь нахальные поползновения жены, Клермон, в свою очередь, задрал подол её платья. Как положено бесстыднице, она не носила нижнего белья, но Тайра одела её как положено, чем доставила ему несказанное удовольствие.

И в самом деле, тонкое кружевное бюстье, забавные панталончики и белые шёлковые чулки с атласными подвязками придавали ей восхитительный шарм. Будь у Клермона склонность к поварскому искусству, он бы сказал, что на этот раз жена предстала перед ним в виде изысканного сексуального блюда, а не простой, хоть и сытной деревенской похлёбки.

Когда повозка заскрипела сильней обычного и вдобавок заходила ходуном, Хоттабыч догадался, чем занимаются его пассажиры. «Ну вот, а говорили, что князь пренебрегает женой, поэтому она не беременеет. Слуги вечно сочиняют про хозяев. Конечно, князь не промахнётся, но надо ему малость пособить», — ухмыльнулся старик и натянул поводья, чтобы лошадь сбавила ход, и повозка шла ровней. «Эх, молодость! Было время, когда я был таким же резвым жеребцом», — вздохнул он, заслышав страстные стоны княгини, а затем возобновившийся ритмичный скрип.

На развилке Хоттабыч остановился и после некоторого раздумья свернул на дорогу, ведущую к поместью североводского князя. Старик был упрям и, не имея приказа Ладмона, своего неожиданно обретённого хозяина, поехал бы домой, но ему было жаль молодую княгиню; перед его глазами до сих пор маячило её запрокинутое лицо со следами нечеловеческих страданий. Поэтому он был рад, слыша, что она пришла в себя, и даже нашла силы, чтобы ублажать мужа. Имея семерых замужних сестёр и слабую здоровьем мать, он жалел женщин, зная, насколько нелегка их судьба. К тому же он чувствовал, что препирательства с князем могут выйти ему боком, хотя тот виделся ему разумным и уравновешенным человеком. «Конечно, если не считать сегодняшней вспышки ярости. Всё же князь есть князь, — вздохнул старик. — Простому люду опасно перечить таким, как он. Спокойствие знати — это спокойствие моря. Скажешь, что не так, и разразится буря. Да и племяшу вряд ли понравится, если его обожаемый князь взъестся на меня».

ГЛАВА 16. Господа и слуги

Дорогу от Мессалины к североводскому поместью недавно отремонтировали, и старик впал в забытьё, убаюканный мерным топотом лошадиных копыт и ровным ходом повозки. Князь с княгиней тоже спали, судя по лёгкому мужскому храпу и тихим женским всхлипываниям, перемежаемым сонным бормотанием.

У въезда в поместье Хоттабыч остановился. В отличие от центральных ворот, где постоянно толпился народ, здесь было пусто. «Куда прёшь? Не видишь, здесь закрыто?» — возмутился стражник. Подойдя, он заглянул внутрь повозки и поспешно опустил полог, а затем повернулся к товарищам, и они, в ответ на его выразительную пантомиму, бросились открывать ворота.

Устройство поместья старик знал как свои пять пальцев, и он, никого не спрашивая, сразу же направился к господскому дому. Впрочем, его величественный фасад из красного кирпича, пламенеющий в лучах солнца, было сложно не заметить.

Прямая аллея, заключённая в тёмно-зелёные стены могучих кипарисов, привела его к курдонёру, то есть к парадной площади перед домом; оттуда дорога шла к подъезду для экипажей, и он в конце пути остановился у крыльца, ведущего на подиум перед входными дверями.

— Приехали, господин! — выкрикнул старик и слез с облучка, чтобы помочь своим пассажирам спуститься вниз. Коляска была не слишком высокой, но положение обязывало.

Князь выглянул наружу и, проигнорировав его руку, спрыгнул на землю. Княгиня замешкалась; судя по тихой ругани, она приводила в порядок одежду, и он улыбнулся, припомнив её недавние страстные стоны.

— В доме Ладмона ты поселился самовольно, не так ли? — неожиданно спросил князь, испытующе глядя на него.

Занервничавший старик стиснул в руках поля видавшей виды соломенной шляпы. Его ладони мгновенно вспотели, — ведь за такое самовольство его вполне могли повесить, достаточно было жалобы хозяина усадьбы.

— Господин, там никто не жил, и я…

— И ты решил, что можешь его занять. Но теперь этот дом в Мессалине принадлежит мне, а я не Ладмон и не потерплю, чтобы в моём доме жили бродяги. Вот тебе золотой. В придачу к нему можешь забрать лошадь с повозкой. Думаю, это более чем щедрая плата за твои услуги.

— Спасибо, господин, — старик спрятал золотой и грустно улыбнулся. — Ваша правда, это действительно незаслуженно высокая плата за мои ничтожные труды. Деньги я возьму, а Травка, так зовут лошадь, и повозка принадлежат мне, поэтому я их оставляю. Пусть они послужат платой за моё проживание в вашем доме.