Круглов вытащил меня за ноги.

Пожар в каземате горел до вечера.

Кабакова вынесли ночью, когда огонь сел и коридор остыл настолько, что в нём можно было стоять. Он лежал у стены, в десяти шагах от выхода, лицом к выходу, с правой ладонью на стене. Он уже возвращался.

Класс мы нашли на другой день, в западном корпусе.

Дверь была дубовая, двустворчатая, с медными ручками и с табличкой. Табличку Грачёв прочитал: «Лекционный зал. Второй курс». Изнутри дверь была заперта и чем-то заставлена.

Ерёмин приложил ладонь.

— Тихо. Никого. Или спят. Или ждут.

Я снял с пояса подсумок. Дверных в нём оставалось два. Вынул правый заводской, сунул в карман, вложил дверной.

Правый — в верхнюю петлю.

Петля лопнула. Свинцовая пыль осела на паркет.

Второй дверной. Правый — в нижнюю.

Бартош плечом. Створка упала внутрь, на шкаф, которым её подперли.

Я вынул гильзу и вложил в правый заводской из кармана.

Внутри был класс.

Парты в три ряда, деревянные, с откидными крышками. Кафедра. На стене — портрет, который кто-то уже прострелил. Большая карта Европы, на которой красный карандаш отступал от Волги к Висле. Окон не было — каземат. Под потолком — две электрические лампы без тока.

На первой парте сидели двое курсантов. Без оружия. Винтовки стояли в углу. Курсанты подняли руки, не вставая из-за парты, как будто отвечали урок.

Грачёв их вывел.

На стене за кафедрой была классная доска. Чёрная, большая, на всю стену. На доске мелом была нарисована схема. Аккуратно, по линейке, с цифрами. Я узнал её сразу: это был двор цитадели. Казармы. Казематы. Ворота, в которые мы вошли. Стрелки. Кружки — пулемёты. Квадратики — огневые точки. И подписи мелким немецким почерком.

— «Оборона внутреннего двора при прорыве противника через южные ворота», — перевёл Грачёв. — Это — пулемёт у ворот. Это — второй, во фланг. Тут резерв. Тут — контратака. Всё по часам. Видите, цифры? Минуты.

Он стоял у доски и читал её, как чертёж.

— Хорошо нарисовано, — сказал он. — Правильно.

Я смотрел на доску.

Почти всё было правильно. Пулемёт у ворот стоял там, где поставил бы его я. Фланговый — тоже. Резерв — в казарме напротив, за углом, где его не видно из ворот. Минуты были выставлены так, как я учил своих курсантов в прошлой жизни считать минуты.

Одна стрелка была неправильная. Пулемётчиков у второго, флангового, пулемёта разместили в дверях каземата. В проёме. Чтобы видеть весь двор. На доске это было удобно: кружок пулемёта сидел точно в разрыве стены, обозначавшем дверь.

На курсах в районном городке писарь с почерком вывесочника выводил на доске мелом: «1. При действиях внутри зданий запрещается находиться в дверном проёме, а также ближе одного метра от него».

Я взял с кафедры кусок мела.

Стёр пальцем кружок в проёме. Нарисовал его заново — на метр в сторону от двери, вдоль стены, в глубине каземата. Положил мел.

Грачёв посмотрел на доску. Потом на меня.

Я вышел из класса.

В ночь на двадцать третье немцы пошли на прорыв.

Цитадель к тому времени была наполовину наша. Немцы держали северную часть: казематы, редуты, самый дальний корпус. Мы сидели в южной. Между нами — двор.

Около полуночи в северной части стихло. Совсем. Даже ракет не было. Дуров поднял голову от шинели.

— Собираются, — сказал он.

Я поднял роту.

— Раскладка. Северный двор — они через него пойдут. Яценко — с первым взводом в южной казарме, окна на двор. Шестопалов — в казематах у восточных ворот: это ближе к Варте, туда они и побегут. Бартош, отделение — со мной, в развалинах кухни, посреди двора, в упор. Харитонов — ракеты, по моему знаку. Жумабаев — пушку на угол казармы, по воротам. Огнемётчика держать сзади.

В час ночи из северных казематов пошли немцы.

Шли толпой. Без огня, тихо. Человек сто, может, больше. Бежали по двору к восточным воротам, пригнувшись. В шинелях, в касках, с оружием и мешками.

— Ракету.

Харитонов выпустил белую. Двор осветило.

Яценко ударил из окон. Шестопалов — от ворот. Немцы смешались, кто-то лёг, кто-то побежал назад, кто-то — вперёд, на нас, на развалины кухни, потому что это было ближе всего.

Из-за перевёрнутой кухни на меня выскочили трое. Первый — в трёх шагах, с автоматом.

Правый.

Второй — справа, с винтовкой, разворачивался на меня.

Левый.

Рука Дурова легла на плечо.

Переломил. Гильзы. Двойник — в стволы. Патроны сели. Скобу — назад. Закрыл.

Третий бросил винтовку. Он стоял в свете ракеты с поднятыми руками и что-то кричал. Бартош взял его за ворот и положил лицом в снег.

Из-за кухни выскочил четвёртый. С гранатой. Длинная ручка, замах.

Правый.

Граната упала ему под ноги. Мы легли. Рвануло.

Дуров держал руку на моём плече.

Когда звон отпустил, двор был освещён второй ракетой, третьей, четвёртой. Немцы лежали на снегу, многие с поднятыми руками. Человек тридцать прорвалось к восточным воротам и через них — в темноту, к реке. Там их встретили соседи. Сколько ушло дальше — неизвестно.

Я перезарядил правый из кармана. В кармане остался один.

Утром двадцать третьего цитадель сдалась.

Из северных казематов выходили с белыми тряпками. Долго, колонной, по четыре. Грачёв стоял у ворот и считал. Сбился на четырёхстах.

К вечеру Митька принёс из батальона трофейный приёмник, настроил его на Москву. Мы слушали в подвале, где лежал Кабаков.

Приказ Верховного Главнокомандующего. «…сегодня, двадцать третьего февраля, войска Первого Белорусского фронта после месячной осады и упорных боёв завершили уничтожение окружённой группировки противника и полностью овладели городом и крепостью Познань…» Потом — фамилии генералов. Потом — салют. Двадцать залпов.

Залпов мы, конечно, не слышали. Мы слышали, как Левитан сказал «двадцать», и представили сами.

Грачёв достал лист и вписал:

«Кабаков Семён Игнатьевич, пулемётчик. 19 февраля 1945 г. Познань. Цитадель».

Похоронили его на следующий день, рядом с Недолей, в том же дворе. Земля там уже была раскопана.

Над могилой встал Чумак. Никто его не просил.

— Значит, так, — сказал Чумак. Он снял шапку и мял её в руках. — У нас на флоте, когда хоронят, говорят: «Предаётся морю». Потому что море. А тут моря нет. Тут… — он поискал глазами, — тут земля. Он, значит, предаётся… предаётся…

Он запнулся.

— Бане, — подсказал кто-то сзади. Кажется, Харитонов.

Чумак посмотрел на Харитонова. На нас. Потом сказал:

— Бане. Предаётся бане. — И надел шапку. — Он бы смеялся.

Первым засмеялся Савин-второй. Он смеялся и кашлял — кашлял он до сих пор. Потом засмеялся Митька. Потом все. Мы стояли над могилой и смеялись, потому что Кабаков смеялся бы громче всех.

Вечером Митька ушёл в город. Вернулся затемно. Я не спрашивал, куда.

В подвале было тепло: Ерёмин топил печь. Митька сел к печи, развязал вещмешок и достал кружку. Белую, эмалированную, с синим ободком по краю. Налил в неё чаю из термоса с двумя чурочками в боку. Подержал в ладонях.

Потом выпил.

Одер лежал подо льдом, серый и широкий, и по льду ходили люди.

Не пехота — сапёры. Они шли цепочкой от нашего берега к тому, с баграми и пешнями, и через каждые десять шагов кто-то из них останавливался и бил пешнёй в лёд. Слушал. Шёл дальше. Рядом со льдом, по чёрной полосе разводья, стоял понтонный мост. Длинный, низкий, на понтонах, с настилом из досок. По настилу шли машины с потушенными фарами.

Бартош стоял на дамбе и смотрел на реку.

Смотрел он долго. Я ждал.

— Ну? — спросил я.

— Широкая, — сказал Бартош. — Ангара злее. Эта ширше.

— Лёд?

— Лёд старый. Устал. — Он посмотрел вверх по реке, туда, где берега терялись в тумане. — Тёплый будет март. Пойдёт рано.