Лежали с семи. Грачёв разложил свой лист с тремя графами и караулил среднюю. Митька лежал рядом со мной и работал часами.

— Девять, — говорил он. — Полдесятого… Без четверти.

Немецкая сторона выглядела так же, как вчера и позавчера: серый снег, чёрные проломы, ничего. В детстве меня учили, что перед важным сроком мир должен как-то соответствовать — притихнуть или, наоборот, загудеть. Мир не соответствовал. Мир вообще плохо читал сценарии.

— Десять, — сказал Митька и приподнялся на локтях, как в театре.

В десять ноль-ноль на той стороне не поменялось ничего. Ни флага, ни ракеты, ни движения. Средняя графа у Грачёва осталась пустой, и эта пустая графа была ответом раньше всякого огня.

В десять сорок из глубины, из-за гребня, немецкая батарея положила четыре снаряда по площади за оврагом. Не по нам — по подходам. Ровно четыре, с равными паузами, аккуратно, как отсчитывают сдачу. Потом всё.

— Ответили, — сказал Кабаков. — Культурные люди. С распиской.

Грачёв записал в графу «появилось»: «10.40, огонь, счётом». Тюрин снял рукавицу, подержал ладонь на мёрзлом бруствере и добавил своё:

— Копают.

Копают — значит, остаются. Синицын молча пододвинул к Митьке его же щепоть махорки: проспорил — плати, отделение живёт по учёту. Митька забрал, повертел и вдруг сказал совсем не обиженно:

— Дураки они всё-таки. Их же кормить хотели.

— Их не кормить хотели, — сказал Бартош. — Их хотели живыми. Это разное. До такого ещё додуматься надо.

Карасёв пришёл к полудню, выслушал про четыре снаряда и кивнул так, словно другого не ждал. Отходя, задержался:

— Обухов. Как сам думаешь — вышли бы?

— Нет, товарищ лейтенант.

— Вот и в полку так считают, — сказал он с непонятной интонацией: то ли похвалил меня, то ли пожаловался на полк. Постоял, потёр лицо ладонью и добавил: — Ничего. Не захотели по-людски — будет по-другому. Приказ придёт — узнаешь первым.

Приказ я знал раньше полка, но эту должность в штате не предусмотрели.

Вечером пришло пополнение — много, человек сорок на роту, в новых полушубках, с лицами людей, которые ещё вчера ехали в теплушке и пели. Их развели по взводам, велели пока не разбирать; ими предстояло заниматься завтра, и я уже знал, чем именно, — знал и не радовался. Учить входить в дверь лучше всего до того, как дверь начнёт стрелять.

Ночь на десятое вышла громкая. С Волги, со льда, шёл ровный низкий гул — машины шли одна за другой, не таясь, с того берега на этот, и по звуку под ними не проседало. Гул не давал спать даже привычным. Кабаков поворочался и высказался в темноту:

— Везут. Слыхать, что не сухари.

— Не сухари, — согласился Ерёмин. — Сухари так не звенят.

Митька лежал тихо, потом придвинулся:

— Витёк. А ты чего спорить не стал? Ты ж знал.

— Что знал?

— Ну. Что не выйдут.

— Я, Митька, всегда готовлюсь к худшему.

— И как?

— Пока сходится.

Он посопел, соображая, обиделся или нет, решил, что нет, и через минуту уже спал — со своим пекарским устройством внутри, которое разбудит его в три, что бы ни происходило снаружи.

Я лежал и слушал лёд. По льду везли железо, много железа, и лёд держал. Немец за гребнем тоже это слышал — не мог не слышать — и копал.

Тишина, которую Дуров принёс вчера утром, кончилась. Теперь начиналась работа, и расписание у неё было не немецкое.

Вечером девятого Карасёв принёс в подвал пачку бумаги и положил её на снарядный ящик, как хлеб.

Пачка была толщиной в палец. Верхний лист я узнал раньше, чем прочёл: наставление Грачёва, но не химическая копия и не рукопись — машинопись, через один интервал, с полковой печатью в углу. Тираж. Наше самодельное знание дошло до ротатора.

— По одному на отделение. Пополнению читать вслух. Сегодня. Утром спрашивать буду не я.

— А кто?

— Немец.

Карасёв ушёл.

Грачёв взял верхний лист двумя пальцами и держал на отлёте, как чужой документ. Я его понимал. Одно дело написать бумагу, другое — получить её обратно с печатью. Теперь по ней будут учить людей, которых Грачёв в глаза не видел.

— Без фамилии, — заметил Грачёв, дочитав до конца. По голосу нельзя было понять, доволен он или нет.

Учить пополнение выпало нам — на то нас теперь в роте и звали инструкторской группой. Слова были новые, работа старая. В соседнем разбитом доме, при коптилке, я поставил их в затылок перед дверным проёмом — восемь человек первой очереди, полушубки ещё пахли складом.

— Дверь. Самое опасное место вашей будущей жизни. Показываю, сколько она длится.

Я щёлкнул пальцами дважды, с паузой.

— Вот столько. Полторы секунды. Кто в проёме дольше — того нет. Пошёл первый.

Первым пошёл Савин — маленький, быстрый, из Кинешмы. Он нырнул в проём красиво, как в воду, и встал за ним в полный рост, гордый собой.

— Убит, — донеслось из темноты прежде, чем я открыл рот. — Стоишь ты, а стрелять будут по тебе. Угол бери. Любой, только сразу.

Савин обернулся на голос, потом на меня. Я махнул ему обратно к проёму: слушай его. В ноябре это говорил Недоле я. Теперь Недоля говорил Савину — почти моими словами.

До полуночи мы прогнали через проём всех восьмерых. К концу Савин проходил его боком, низко, не задерживаясь, — не хорошо, но живым. За один вечер большего не добьёшься.

Утро десятого началось на западе, в восемь с минутами. Митька услышал его лёжа, раньше всех, животом.

— Пошло́. — Он сел. — Ох, пошло. Это ж не батарея. Это…

Он поискал слово и не нашёл. Слова под такое ещё не завезли.

Гул стоял ровный, без разрывов на отдельные звуки, как будто за горизонтом работал прокатный стан размером с область. Стёкла у нас не звенели — стёкол давно не было, — но зенитная гильза, висевшая у входа вместо рынды, гудела сама по себе, тихо, на одной ноте.

Кабаков вышел, послушал здоровым ухом и вернулся.

— Всё. Отзвонились. Теперь по ним не в колокол — по ним в наковальню.

Приказ по роте пришёл к полудню: после огневого налёта — атаковать высотку перед грядой, закрепиться, дальше по обстановке. Нажим по всему фронту: пока запад ломает котёл, нам не давать немцу снять отсюда ни человека.

Огневой налёт нам выдали свой, по чину: десять минут работы дивизиона и двух полковых орудий прямой наводкой. После западного гула работа казалась мелкой. Но на высотке встали пыльные столбы, и пулемёт, который мы неделю знали по голосу, замолчал.

— Пошли.

До первой воронки добежали по снегу и легли. Слева коротко бил кабаковский MG — через промежуток между тройками, по брустверу. Я перекатился в воронку. Земля в ней была тёплая, пахла толом. Митька лежал рядом, дышал ртом. Я махнул, мы рванули дальше, а следом поднялась вторая тройка.

Проволоки не было — её ещё осенью растащило. Траншея открылась сразу: рыжий срез, чёрная щель. Я бросил гранату за излом. Хлопок. Прыгнули следом: я влево, Митька вправо, спина к спине.

Пусто. Стреляные гильзы, брошенный ранец, у стенки — немец, до половины засыпанный нашей артподготовкой. Второй лежал дальше, у пулемёта, лицом вниз.

— Ход! — крикнул справа Недоля.

Ход сообщения уходил в глубину, к гряде, и в нём стояла темнота. По уставу туда полагалась граната. Гранату было жалко, и я послал вперёд обрез: сунул стволы за угол и дал один, не глядя.

Картечь в тесноте работает громко. В темноте что-то осыпалось. Ответного огня не было. Мы двинулись дальше.

Второй блиндаж брали уже в сумерках, и брали по букварю — по тому самому, с печатью.

Дверь у блиндажа была настоящая, филёнчатая, снятая с какого-то дома и вкопанная в сруб. За дверью жили: из трубы над накатом тянуло тёплым. Я поставил тройку Недоли слева от входа, сам встал справа. Постучали гранатой в наклонную крышу — не взрывом, корпусом: покатилась, стукнула, легла. Внутри стало очень тихо.

— Rauskommen! — крикнул Недоля. Произношение у него было рязанское, но убедительное.